ГСКБ. Еще раз про Джомолунгму

У нашего главного инженера Валерия Петровича была мама — Надежда. Иногда она заглядывала на работу к сыну, и как-то, разговорившись, мы сразу прониклись друг к другу симпатией. Маленькая, словно воробышек, его чудесная мама всем нравилась и всегда была ко двору. За глаза я звала её Наденькой.

Меж тем наступило время, когда и наш Петрович подался на ПМЖ в Америку. Мы между собой шептались: видно, не зря произносили его имя на американский манер… Мотивом отъезда стало желание дать младшему сыну «хорошее образование и достойную жизнь в демократической стране». Эта причина всем нам давно набила оскомину: большинство «понауехавших» твердили одно и то же, как под копирку.

О своём намерении Петрович объявил прямо. Он понимал, что карьера закончена, и не строил иллюзий насчёт того, будто кто-то ждёт его на чужбине. Тем не менее честно и скрупулёзно составил график плавной передачи дел преемнику. Маму взять с собой не получилось, и она осталась под присмотром дочери Светланы. У самой Наденьки имелась собственная квартира, где она и жила в своём уютном мирке, заполненном книгами, картинами, старыми фотографиями и подушками, которые вышивала крестиком ещё в молодости.

Петрович уже обустраивался в Штатах, трудясь таксистом, а мама исправно носила нам письма и глянцевые фотографии с подробными описаниями заокеанского быта.

Случилось так, что мой папа жил с ней в одном районе. Навещая отца, мы изредка встречались — то в магазине, то на улице. Когда папа угодил в больницу, я столкнулась с Наденькой на остановке. Она расспросила меня о житье-бытье и, узнав о болезни отца, решила его навестить.

Так началась эта история, к которой я подбираюсь на мягких лапках.

Наденька часто наведывалась к отцу в палату, и они часами беседовали, делились воспоминаниями детства и юности, впитывая рассказы друг друга, словно целебные внутривенные капельницы. После выписки гуляли в парках, даже бегали на танцы — в огромный новый ДК. Своих отношений не скрывали и нередко вдвоём заглядывали ко мне в гости. Наблюдать за ними было сплошным удовольствием, хотя, кажется, всю глубину их чувств я поняла не сразу.

Как-то раз Наденька призналась: останься её Валерик в Ташкенте, она бы решилась переехать к моему отцу насовсем, вместе со своими подушками. Сын наверняка понял бы и поддержал. А вот дочери Светлане сказать не смела — была уверена, та решит, будто мать сошла с ума. В её-то возрасте! Ай-яй-яй… И тихая, деликатная Наденька, словно заправский шпион, скрывала роман от близких, забавно соблюдая конспирацию.

Отец всю жизнь отдал ГСКБ и многое сделал. Но, несмотря на возраст, он всегда оставался моложавым и привлекательным. Мама умерла рано, когда ему исполнился всего пятьдесят один год, и женщины часто влюблялись в видного вдовца. И вот человек, за плечами которого числились четыре официальных брака и несколько романов с молодыми красавицами, как-то сказал мне: на старости лет ему неизъяснимо хорошо и животворно общаться с ровесницей.

Однажды Наденька заболела.

В те дни я гостила у отца и затеяла генеральную уборку. Узнав о болезни подруги, он встревожился, сбегал на базар и принёс килограмм великолепной малины. Вернувшись, попросил миску. Я подставила первую попавшуюся посудину, но она оказалась мала: ягоды выросли огромной горкой — ну чистая Джомолунгма!
— Давай пересыплем в коробку, — предложила я.
— Не надо, — весело возразил отец.
Он взял миску обеими руками за краешки и, словно великую драгоценность, понёс перед собой на вытянутых руках — к своей Наденьке.
— Да уронишь же! — крикнула я вдогонку.
— Ни за что! — отозвался он и заторопился.
Ему предстояло пересечь оживлённую дорогу, миновать соседний квартал, пройти по узенькой улочке и подняться на третий этаж кирпичной хрущёвки.

Когда Наденька открыла дверь, он стоял на пороге — сияющий, помолодевший лет на пятьдесят, с малиновой Джомолунгмой в руках…

А в марте папа умер, в одночасье. Он как раз собирался в гости — возможно, к ней. Просто прилёг отдохнуть на диван после ванной.

Никто так искренне не оплакивал отца, как Наденька.

…


Прошёл год. На её восьмидесятилетие из Америки прилетел Петрович и устроил грандиозный пир. «И я там был, и мёд я пил…» Его чудесная мама не могла наглядеться на своего Валерика.

А ещё через год ушла и Наденька.

Сын смог прилететь только на сороковой день. О, как сильно мне хотелось рассказать ему о наших родителях! Но я не решилась. Теперь жалею. Петрович нежно любил мать, и, наверное, узнай он, что та не была одинока и испытала на закате лет вот такую, пусть и короткую, любовь, он тревожился бы меньше. Иногда думаю: если бы Наденька не устрашилась гнева Светланы, мы вполне могли бы стать названными братом и сестрой.

Когда Петрович скончался во время ковидного карантина, его супруга подробно написала мне обо всём, словно я приходилась им роднёй.

Теперь, если речь заходит о любви, я вижу ту самую эмалированную миску с малиной у настежь распахнутой двери — и двух стариков с сияющими юными глазами, встретившихся в самом конце жизни на вершине Джомолунгмы.