Снайпер. Глава 14. Засада
Петрович склонился над листком. Донесение было написано на русском языке грифельным карандашом на немецкой прокламации. На обратной стороне содержались призывы к поддержке националистического движения Франко и разъяснения позиции Германии. «Такими карандашами пользовались лишь штурманы люфтваффе для проложении маршрутов следования. И его было непросто достать. Значит, этот человек знал, что в окружении Унгрии работают русские, и это писалось для них». Петрович резко поднял голову.
— Унгрия, место засады указано точно. Это не случайность, и указана не просто удобная позиция. Это расчёт под наш маршрут. Думаю, это ловушка. Кто-то знает слишком много. А значит, нас будут ждать в другом месте. Поэтому мы поедем по улице Принцессы в направлении к площади Пласа-де-Эспанья. В районе площади район довольно оживлённый, и там уже стоят баррикады и посты. Стрелять не посмеют. После площади продолжим путь по улице de Atocha. Здесь важно не проворонить запрещающий знак: улица может быть перекрыта или заминирована.
— Его ещё не установили. Нужно дать проход нашим войскам. Затем будут минировать. — Унгрия внимательно слушал Петровича, не пропуская ни одной мелочи. — Продолжай.
— Через пару сотен метров будет опасный перекрёсток, — продолжил Петрович. — Вот здесь de la Princesа делает небольшой изгиб, пересекаясь с улицей de Atocha. В этот момент нужно свернуть налево, где и находится штаб республиканских сил. Здание крупное, в стиле неоклассицизма, его сложно пропустить.
— У нас мало времени. Ваша задача — найти этих снайперов и ликвидировать, — голос Унгрии стал суровым. — Мой выезд остаётся в силе. Но я поеду по другому маршруту. В личном автомобиле будет находиться манекен в моей одежде. Об этом знаем только вы и я. Даже мой водитель не знает, чтобы не наводить паники. Манекен уже в машине. Я сяду на заднее место у парадного выхода и выйду сразу перед выездом из ворот, когда вся охрана будет снаружи. Среди нас есть предатели.
В комнате повисла звенящая тишина. Никто не спрашивал: «А если не получится?» — понимая, что на кону стоит человеческая жизнь.
Ранним утром из ворот первой выехала грузовая машина с охраной. Она свернула на центральную улицу и остановилась. Немного задержавшись, из ворот выехали одна за другой две легковые машины. Они присоединились к грузовой, и колонна двинулась вдоль главной улицы Принцессы. На первом же перекрёстке вторая машина резко свернула вправо, скрывшись из виду. Пыль ещё висела в воздухе, когда остальная процессия продолжила движение. Примерно через полчаса на другом перекрёстке в грузовик с охраной влетела на всей скорости неизвестная машина — не случайно, а с холодной, расчётливой силой. Удар вышел таким, что грузовой автомобиль повело, он врезался в фонарный столб, и тот с треском переломился, повисая на проводах. Искры брызнули во все стороны, на секунду осветив перекошенные лица солдат.
Легковушка, в которой ехали манекен, Варя и Петрович, резко дёрнулась и встала. Секунду все сидели оглушённые, пытаясь понять, что произошло. Сразу раздался выстрел — сухой, резкий, и манекен склонился на сиденье. Стреляли откуда-то сверху, с балкона старого доходного дома. Петрович среагировал мгновенно, он распахнул дверь, выпрыгнул на брусчатку — и тут же, упав на колено, вскинул оружие. Его острый взгляд сразу обнаружил убийцу. На третьем этаже, за чугунной решёткой, мелькнуло движение — не тень, а именно движение: человек поправил приклад, наклонившись перед вторым выстрелом. Петрович не думал. Он просто нажал на курок и выстрелил.
— Все в укрытие! — затем на испанском громко крикнул он.
Варя, выскочив из автомобиля сразу вскинула винтовку и выстрелила в сторону нарушителя. Водитель машины дёрнулся и обмяк, уронив голову на руль. Солдаты охраны приходили в себя: кто-то выхватывал винтовки, кто-то пытался выбраться через борт. С другого конца улицы, со стороны «Телефоники», уже бежали фигуры в форме — военный патруль. Их шаги грохотали по брусчатке, голоса сливались в отрывистые команды.
Пользуясь неразберихой, из чёрного прохода доходного дома в сторону переулка, ведущего к боковой улице, метнулась тень уходившего снайпера. План покушения рухнул, и теперь главное было ему уйти. Пригнувшись, Валтер рванул вперёд, петляя между ящиками и опрокинутыми тележками, растворяясь в хаосе городских задворок. Каждый его шаг был чётко выверен: он знал, где зазвенит под ногой жестяная банка, где скользкий камень может сбить его шаг с ритма, где тень ляжет ровно так, чтобы скрыть его движение. Для него этот переулок был не лабиринтом, а хорошей картой, где каждая выбоина была ориентиром, а каждый угол — шансом на выживание. Михаил обязан следовать за ним. По уставу, по логике боя он должен был прикрывать его отход, держать сектор, следить, чтобы никто не зашёл с фланга.
Михаил так и сделал. Он проследовал за Валтером, не выпуская из виду. Но мысль, что он обязан защищать человека, знающего о нём больше, чем он сам, жгла Михаила изнутри, как раскалённая проволока. «Он должен его убрать. Всё можно спихнуть на патруль — случайный выстрел, на перестрелку, или на неразбериху. Такого шанса больше не будет. Или я, или он. Кто - то должен погибнуть». Эта простая, страшная арифметика войны вытеснила из головы всё остальное. И Михаил последовал за ним в проход между домами, нарушая собственный приказ, ломая строй, теряя позицию. Здесь, в этом каменном переулке, время текло иначе: секунды растягивались, а мысли становились острыми, как осколки. Валтер пропал из виду. Его нигде не было. Пробежав вперёд, Михаил остановился и оглянулся. Из-за угла дома навстречу появилась тень мужчины. Не спеша, почти лениво, Валтер шагнул на свет, который пробивался сквозь щель между крышами, и на мгновение замер, давая Михаилу рассмотреть себя. В его позе не было напряжения,
Не было готовности к броску — только спокойная уверенность человека, который знает, что сейчас он контролирует ситуацию. Винтовка висела на ремне, приклад слегка касался бедра, как привычная тяжесть, ставшая частью тела.
— Ты опять не слушаешь приказы, Миша, — спокойно сказал Валтер, и в его голосе не было ни упрёка, ни злости — скорее усталое понимание того, что некоторые вещи не меняются. — Я велел прикрывать, а не гнаться. Теперь мы оба открыты.
Михаил сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Слова застряли в горле: он хотел кричать, хотел обвинить, хотел сказать, что это не приказ, а необходимость, что нельзя оставлять всё как есть. Но вместо этого выдохнул хрипло:
— Я не мог дать тебе уйти.
Валтер чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними.
— Не мог… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А если бы я был врагом? Если бы это была ловушка? Ты бы подставил весь отряд ради одного выстрела.
— Замолчи! Ты и есть враг! — выкрикнул Михаил, и голос его эхом прокатился по переулку. — Сколько людей ты положил? Сколько семей ты оставил без отцов, без сыновей? И ты стоишь тут и говоришь про приказы?
Валтер помолчал, взвешивая каждое слово, и когда снова заговорил, голос его прозвучал тише, но твёрже:
— Я делаю то, что должен. Не потому, что мне нравится, а потому, что иначе нельзя. И если ты думаешь, что я не вижу, кого кладу на прицел, ты ошибаешься. Я вижу. Каждую ночь я вижу их лица. Но война не спрашивает, кто прав, она спрашивает, кто останется стоять.
Михаил шагнул вперёд, не замечая, как под подошвой хрустнул осколок кирпича.
— Значит, ты оправдываешь себя тем, что тебе тяжело? — горько усмехнулся он. — Думаешь, это делает тебя лучше?
— Нет, — спокойно ответил Валтер. — Это не делает меня лучше. Это делает меня человеком. И именно поэтому я не хочу, чтобы ты становился таким же.
В этот момент откуда-то сверху, с крыши соседнего дома, донёсся едва уловимый шорох, кто-то осторожно передвинул ногу по черепице. Оба замерли. Валтер первым нарушил молчание.
— Тихо, — прошептал он. — За нами следят.
Михаил прислушался: сквозь гул собственного дыхания пробился ещё один звук — лёгкий, металлический щелчок, похожий на то, как затвор встаёт на место. И вдруг всё встало на свои места: засада, ложный отход, приманка. Они оба были здесь не случайно.
— Ложись! — рявкнул Валтер, и его голос, наконец, потерял всякую мягкость. Он рванул Михаила за рукав, дёргая его вниз, в узкую нишу между стеной и покосившейся бочкой. В тот же миг воздух над их головами разорвал выстрел — пуля ударила в кирпичную кладку, высекая искры и облачко пыли.
Они упали на землю, прижавшись к холодному камню, и мир снова сузился до нескольких метров пространства, где жизнь и смерть решались не идеями, не справедливостью, а тем, кто быстрее нажмёт на спуск.— Теперь ты понял? — прохрипел Валтер, прикрывая Михаила своим телом, пока тот пытался прийти в себя. — Здесь нет героев. Здесь есть только те, кто выживает. И если хочешь жить — делай, что я говорю.
Михаил кивнул, чувствуя, как страх, холодный и липкий, смешивается с яростью. Он всё ещё не простил Валтера. Он всё ещё считал его врагом. Но сейчас, когда над ними свистели пули, а город дышал им в затылок, у них была одна цель — выжить. Валтер осторожно выглянул из укрытия, оценивая обстановку, и тут же отпрянул, когда ещё одна пуля щёлкнула по металлу рядом.
— Нам нужно уходить, — тихо сказал он. — Но не так, как раньше. Теперь они знают, где мы. Значит, надо идти туда, где их нет.
Он быстро набросал на пыльном полу схему: узкий проход, ведущий к старому складу, затем через двор, где всегда темно, потому что фонарь разбит уже месяц.
— Держись рядом, — бросил он Михаилу. — И не геройствуй. Сегодня геройство — это остаться в живых.
— Зачем ты прикрыл меня? — наконец спросил Михаил, глядя прямо в глаза напарнику. — Ты ведь мог уйти. Ты ведь не обязан был…
Валтер устало провёл рукой по лицу, стирая пыль и пот.
— Потому что даже на войне есть вещи, которые нельзя оставлять без внимания, — тихо ответил он. — Даже если ты не согласен с человеком, даже если он тебе чужой. Пока мы вместе — мы отряд. А отряд — это не просто слово.
Михаил молчал, переваривая эти слова. Он не был готов простить. Не был готов забыть. Но впервые за долгое время он почувствовал, что, возможно, мир не делится только на чёрное и белое, что между этими цветами есть целая палитра оттенков, в которых и живёт настоящая война.
— Эй, там! Бросить оружие! - Послышался голос.
Петрович появился неожиданно, держа винтовку наготове, а за ним виднелись силуэты ещё нескольких бойцов. Воздух в тесном пространстве будто стал тяжелее, наполнившись напряжением, которое можно было резать ножом.
Валтер не вздрогнул, не дёрнулся — он просто перевёл взгляд с Михаила на Петровича, и в его глазах промелькнуло что - то вроде горькой усмешки.
— Ну вот. Русским верить нельзя. — тихо сказал он. — Круг замкнулся.
Петрович шагнул вперёд, не опуская оружия.— Брось винтовку. Медленно. И руки вверх.
Валтер помедлил ещё мгновение, словно взвешивая все возможные исходы, а затем медленно положил винтовку на землю. Металл глухо стукнулся о камень, и этот звук прозвучал как приговор.
— Знаешь, — произнёс Валтер, поднимая руки, — иногда мне кажется, что эта война закончится не тогда, когда последний выстрел прозвучит, а когда мы наконец перестанем видеть друг в друге только врагов.
Михаил стоял, не в силах отвести взгляд. Слова Валтера эхом отдавались в его голове. Петрович подошёл ближе, кивком приказал одному из бойцов забрать оружие Валтера, а сам пристально посмотрел на пленного, пытаясь прочесть в его лице правду.
— Ведите его, — коротко бросил он. — И будьте настороже.
Бойцы окружили Валтера, и тот пошёл вперёд спокойно, без сопротивления, словно давно ждал этого момента. Михаил остался стоять на месте, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, оставляя после себя лишь тяжёлую усталость и ворох вопросов, на которые не было простых ответов. Когда Валтера увели, Петрович подошёл к Михаилу и положил руку ему на плечо.
— Ты молодец, — тихо сказал он. — Не поддался ярости. Не сделал того, о чём потом жалел бы всю жизнь.
Михаил покачал головой, всё ещё пытаясь осмыслить то, что только что произошло.
— Я не знаю, молодец ли я, — признался он. — Я просто… не хотел стать таким, как он.
Петрович понимающе кивнул.
— Именно поэтому ты и молодец, — сказал он. — Потому что сумел остаться человеком даже там, где это труднее всего.
— Петрович, вам помочь?
- Сами справимся. А ты иди. Пока не обнаружили. Я разберусь. Спасибо за наводку. Я сразу понял, что это ты. Теперь самое главное — ликвидировать Грейса. На «Телефонику». Мы так и предполагали. Не переживай. Тебя никто не заподозрит. Удачи.
Они стояли в полумраке проулка, среди теней и осколков дня, и город вокруг них продолжал жить своей жизнью, не замечая маленькой победы над собственной тьмой, которая только что произошла в этом узком проёме между домами. После Петрович ушёл. А Михаил направился обратно на базу. Ему предстоял тяжёлый вечер расспросов начальства.
Петрович тяжело ввалился на переднее сиденье, с лязгом захлопнув за собой дверь. «Почему сдался наёмник?» — хрипло выдохнул он, глядя сквозь лобовое стекло в пустоту. Он даже не сопротивлялся при задержании. Не пытался пустить себе пулю в висок или полоснуть по венам. В памяти внезапно, до рези в висках, всплыл образ сбитого немецкого лётчика. Тот, оказавшись в руках бойцов Интербригады, сразу покончил с собой, раздавив зубами свинцовую пломбу с ядом. А этот… этот ещё и скалился разбитым ртом, словно выиграл в лотерею. Тогда, в горячке захвата, Петрович не обратил на это внимания. Но сейчас холодная, липкая догадка пробила его насквозь. Почему не было второго выстрела? Второй выстрел — всегда дублирующий. Это не просто правило, это железная, въевшаяся в подкорку традиция всех ликвидаторов, работающих парами. Первый валит цель, второй, не глядя и не проверяя, ставит контрольную точку. Если только… Петрович сжал руль так, что побелели костяшки. Если только они заранее знали, что в машине «обманка». Нет... Эта версия отпадает. О том, что в салоне сидит набитый ветошью манекен, знали только трое: Сашка, Вера и он сам. Ну и Унгрия, разумеется. Значит, стрелявший заподозрил неладное в самый последний момент. Он увидел то, чего не должно было быть. Поэтому и не прозвучал контрольный хлопок. Они решили отступить, но попались. Слишком гладко. Слишком театрально. - Думай, Петрович, — процедил он сквозь зубы, ударив кулаком по приборной панели. — Ты же не дурак. Воевал на Гражданской, скольких диверсантов ты раскрыл на раз - два. Ну почему? Почему не было второго выстрела?! Ответ ударил по мозгам, как кувалда. Чтобы нас задержать! Чтобы мы потеряли драгоценные секунды, увязнув в допросе этого улыбчивого клоуна, и не успели прийти на помощь Унгрии. Они не просто ждали засады — они разгадали весь их план! — Вера, быстро в машину! — рявкнул он, срывая автомобиль с места. Взвизгнули покрышки. — Едем сразу к штабу! За площадью — тридцать метров открытого пространства. Они будут встречать его там! Двигатель взревел, бросая старый седан по разбитым улочкам. — Никто не должен знать, что нападение провалилось, — бросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Если Унгрия поймёт, что мы проворонили убийцу, он мертвец ещё до того, как выйдет из своей машины.
В это время Сашка находился в «Телефонике». Четырнадцатиэтажное здание "Телефоники" возвышалось над Мадридом как рукотворная гора. В его нижних ярусах располагалось Управление иностранной прессы, но жизнь кипела лишь до восьмого этажа. Всё, что находилось выше, давно обратилось в мёртвую зону. Работающий лифт, достигавший тринадцатого яруса, открывался в пустоту - бывший артиллерийский наблюдательный пункт был демонтирован. От него осталась лишь горстка канониров, следивших за горизонтом. Отсюда, с высоты, республиканцам открывалась прямая видимость на наступающие части франкистов — линия фронта проходила вплотную к городским окраинам. Улица, на которую выходили гаубичные батареи, получила среди солдат мрачное прозвище — Авеню гаубиц. Эта доминирующая высота работала в обе стороны. Для республиканцев "Телефоника" была главным инструментом оперативного контроля, позволявшим корректировать собственный огонь и видеть манёвры противника. Для франкистов же стальной профиль небоскрёба служил идеальной точкой триангуляции. Как только наблюдатели на верхних этажах подавали признаки жизни, здание становилось безупречным ориентиром для корректировки артиллерийского огня. Каждый день небоскрёб платил за этот обзор прямыми попаданиями, принимая на свой бетон удары тяжёлой артиллерии националистов.
Сашка понимал: ему нужно было проверить верхние этажи. Он не имел права рисковать жизнью командира. Поднявшись на тринадцатый этаж, и проверив все выходы успокоился: «Теперь сюда никто не проникнет». Дальше ему предстояло спуститься на двенадцатый этаж и проверить его тоже. Ниже он не стал спускаться. И, довольный собой, по пожарной лестнице поднялся на тринадцатый. Устроившись у наблюдательного окна с видом на резеденции головного штаба стал ждать машину Унгрии. Время шло, но машина не появлялась. «Что-то случилось», — заволновался он. Медленно вытащив из-за спины револьвер с глушителем, Сашка направился вглубь коридора. Минуя шахту лифта, он обратил внимание на открытые створки поднявшейся кабины. Дальше по коридору, у туалетной комнаты, на полу темнели свежие капли крови. Он дёрнул ручку на себя. На кафеле, неловко подвернув руку, лежал канонир. Мертвый. Второй скорчился у раковины, зажимая простреленное горло. "Будь осторожен, дружок", — всплыли в памяти напутствующие слова Веры. Плотно притворив за собой дверь и слившись со стеной он продолжил свой путь. За поворотом в другой отсек коридора у распахнутого окна, сливаясь со створками, стоял ещё один канонир. (Их было всего двое). Он уже вжимал приклад в плечо, ловя цель в прицел. Звонкий звук выпавшей гильзы утонул в глухом кашле пистолета. Канонир охнул от боли и обернулся на стрелявшего. Их взгляды схлестнулись — злые, почти белые от бешенства глаза наёмника и холодный прищур Сашки. «Verschwinde»! - Раненый убийца качнулся в сторону, успевая выстрелить. И броситься к лифту. «А если я не хочу уходить» - пистолет Сашки с глушителем дважды кашлянул в ответ. И бросился за ним. Прижав ладонь к панели лифта, тот в отчаянии нажимал на кнопку подвального помещения, пытаясь уйти от преследователя. Так глупо попасться! В щели закрывающейся двери мелькнула тень, он выстрелил, но промахнулся. Глушитель пистолета свободно поместился в щели двери, не давая им закрыться. Никто не услышал выстрела. Лишь пол лифта содрогнулся под тяжестью упавшего тела. « А они тоже умирают». При нём была сумка с документом. Обычный Soldbuch (номер …, Ганс Мюллер, ефрейтор. 88-я группа связи). На полях — короткая пометка о командировке. Больше ничего: официального. Покидая Телефонику он думал о выстреле. Кто его мишень? Петрович? Вера. Или всё же Унгрия?
Свидетельство о публикации №126102703035