3. От Гипотезы Пуанкаре до мизантропии

Мы и цивилизация

Культурный код. Демократия как форма хаоса


Человечество на протяжении тысячелетий стремилось построить общество, в котором человек мог бы обрести безопасность, справедливость и свободу. Ради этого создавались государства, устанавливались законы, возникали религиозные и философские учения, возводились города и складывались великие культуры. Каждая эпоха оставляла потомкам не только свидетельства своих достижений, но и убеждение, что именно ей удалось приблизиться к более разумному и достойному устройству человеческой жизни.

Однако история обнаруживает странное противоречие: совершенствуя окружающий мир, человек далеко не всегда совершенствовал самого себя.

Мы научились использовать силы природы, преодолевать огромные расстояния, мгновенно обмениваться информацией и проникать в тайны мироздания. Но сумели ли мы с той же решительностью преодолеть собственную жестокость, тщеславие, зависть и стремление к господству? Изменились средства, которыми располагает человек, но насколько изменилась его природа?

Быть может, главная трагедия цивилизации заключается в том, что её внешнее развитие значительно опередило внутреннее развитие человека.

Впрочем, само понятие цивилизации требует известной осторожности. Мы привыкли связывать его с достижениями науки, искусством, государственными учреждениями и определённым уровнем материального благополучия. Всё это, несомненно, составляет важную часть исторического развития человечества. Однако цивилизация не исчерпывается совокупностью созданных человеком благ. Она предполагает также определённый способ отношения людей друг к другу, признание границ допустимого и существование нравственных обязательств, которые не всегда могут быть выражены языком закона.

История человечества есть не только история великих открытий, завоеваний и общественных преобразований. Прежде всего это история непрекращающихся попыток обуздать разрушительные проявления собственной природы.

Мы возводили стены, чтобы защититься от врагов, создавали законы, чтобы ограничить насилие, учреждали суды, чтобы заменить личную месть правосудием. В религии мы искали нравственное руководство, в философии — разумное объяснение своего существования, а в государстве — порядок, способный защитить нас от произвола других людей.

Но всякий раз, когда нам удавалось одержать победу над внешними обстоятельствами, обнаруживалось, что самая трудная победа ещё не одержана — победа над самим собой.

Древние общества знали жестокость, рабство, войны и несправедливость. Однако было бы заблуждением полагать, будто с исчезновением некоторых исторических форм угнетения исчезли и человеческие качества, породившие их. Менялись нравы, законы и общественные представления, но стремление к власти, жадность и страх продолжали влиять на человеческие поступки.

Более того, развитие общественных институтов породило своеобразную иллюзию нравственного совершенствования. Человек стал склонен отождествлять образованность с мудростью, соблюдение закона — с добродетелью, а принадлежность к развитому обществу — с личным превосходством.

Между тем образованный человек способен быть жестоким, законопослушный — бессовестным, а внешне благопристойное общество может скрывать глубокое нравственное неблагополучие.

Знание само по себе не делает человека добрым, подобно тому как обладание властью не делает его справедливым.

Здесь обнаруживается существенное различие между техническим и нравственным прогрессом. Первый может быть измерен количеством открытий, совершенством орудий и возможностями, прежде недоступными человеку. Второй не поддаётся столь очевидному измерению, поскольку касается не того, что человек способен совершить, а того, что он считает допустимым совершать.

Мы привыкли говорить о прогрессе как о движении вперёд. Однако само понятие движения ещё ничего не говорит о его направлении. Можно двигаться быстрее, не приближаясь к цели; можно совершенствовать средства, постепенно забывая, ради чего они были созданы.

И всё же отрицать нравственные достижения человечества было бы столь же несправедливо, как и преувеличивать их. Признание человеческого достоинства, постепенное ограничение произвола власти, утверждение прав личности свидетельствуют о том, что общество способно не только воспроизводить собственные пороки, но и сознательно противостоять им.

Однако такие достижения не становятся неотъемлемым свойством человека лишь потому, что однажды были провозглашены. Закон можно унаследовать, но уважение к закону необходимо воспитать. Знания можно передать, но мудрость не возникает из одного лишь накопления сведений. Даже самые возвышенные принципы утрачивают своё значение, если перестают определять человеческие поступки.

Что же позволяет обществу сохранять нравственную и историческую преемственность, несмотря на смену поколений, политических порядков и представлений о мире?

Ответ следует искать в том наследии, которое существует не только в памятниках, книгах и государственных учреждениях, но и в самом способе человеческого мышления.

Ни одна цивилизация не возникает на пустом месте. Её становление есть результат длительного исторического опыта, накопленного многими поколениями людей, большинство из которых давно исчезло, оставив после себя определённый образ мира, систему ценностей и представлений о должном.

Человек появляется на свет в обществе, нравственные основания которого сложились задолго до его рождения. Он ещё не способен самостоятельно рассуждать о добре и зле, но уже находится под влиянием языка, обычаев и традиций. Прежде чем научиться мыслить независимо, он усваивает понятия, посредством которых впоследствии будет выражать собственные мысли.

Таким образом, культура формирует индивидуальное сознание задолго до того, как человек начинает осмысленно воспринимать её влияние. Но и сама она не остаётся неизменной, преобразуясь под воздействием человеческой деятельности.

В этом заключается одно из её глубоких противоречий.

Мы склонны считать себя независимыми в своих убеждениях, редко задумываясь о том, насколько сама возможность этих убеждений обусловлена наследием прошлого. Даже отрицая традицию, человек пользуется языком и понятиями, которые получил от неё.

Эту совокупность исторической памяти, нравственных представлений, привычек мышления и способов общественного взаимодействия можно условно назвать культурным кодом цивилизации.

Но культурный код не следует понимать как некую неизменную сущность, раз и навсегда определяющую судьбу народа. Он складывается исторически, испытывает различные влияния, содержит внутренние противоречия и постоянно преобразуется. Его значение заключается не в сохранении каждой унаследованной формы, а в обеспечении связи между прошлым и настоящим.

Особое место в этой связи занимают представления о человеческом достоинстве, справедливости, долге и ответственности.

Государство может устанавливать законы и наказания за их нарушение, но не в его власти заставить человека поступать по совести. Ведь одно дело — воздерживаться от дурного поступка из страха наказания, и совсем другое — отказаться от него в силу собственных нравственных убеждений.

Именно поэтому устойчивость общественного порядка зависит не только от строгости законов, но и от того, насколько глубоко нравственные нормы укоренились в сознании людей.

И всё-таки верность культурному наследию не должна означать безусловного подчинения прошлому.

Если бы человечество было обречено вечно сохранять представления предшествующих поколений, оно никогда не смогло бы отказаться от многих обычаев, которые сегодня по праву считает жестокими и несправедливыми.

Не всякая традиция достойна сохранения, но и не всякое новшество свидетельствует о прогрессе.

Зрелость цивилизации, вероятно, проявляется именно в способности проводить это различие: отказываться от того, что унижает человека, и одновременно беречь нравственные достижения, благодаря которым само унижение стало осознаваться как недопустимое.

Опасность возникает тогда, когда отрицание прошлого превращается из средства преодоления исторических заблуждений в самостоятельную ценность. В таком случае традиция начинает восприниматься как препятствие уже потому, что принадлежит прошлому, а новое объявляется предпочтительным исключительно в силу своей новизны.

Но разрушение прежних представлений ещё не означает возникновения более совершенных.

Человек, освободившийся от внешнего авторитета, не обязательно приобретает внутреннюю самостоятельность. Утратив привычные основания суждения и не выработав собственных, он может оказаться особенно восприимчивым к господствующим настроениям, общественному одобрению и чужому влиянию.

Стремление к полной независимости порой оборачивается новой формой зависимости, тем более незаметной, что человек продолжает считать свои убеждения исключительно собственными.

Именно это противоречие заставляет обратиться к природе массового сознания.

Хосе Ортега-и-Гассет, размышляя о судьбе европейской культуры, видел одну из опасностей современности в распространении особого типа человека, который воспринимает достижения цивилизации как нечто само собой разумеющееся, не ощущая необходимости поддерживать условия их существования. В его представлении проблема заключалась не в социальном происхождении или численности людей, а в определённом отношении к культуре, ответственности и собственным притязаниям.

Эта мысль приобретает особое значение, если рассматривать цивилизацию не как собрание достижений, а как систему обязательств, без которых достижения постепенно теряют свою ценность.

Общество может обладать высоким уровнем образования, развитой наукой и сложными государственными учреждениями, но при этом испытывать недостаток внутреннего согласия относительно того, какие принципы должны лежать в основании совместной жизни.

Различие убеждений само по себе не является признаком упадка. Напротив, способность допускать несогласие свидетельствует об определённой зрелости общественных отношений. Однако многообразие взглядов требует хотя бы минимального признания общих правил, позволяющих людям спорить, не превращая всякое разногласие во вражду.

Здесь культурный вопрос неизбежно становится вопросом политическим, но не в узком смысле борьбы за власть, а в более глубоком — как вопрос о возможности существования свободного общества.

Среди многочисленных форм общественного устройства демократия занимает особое место. В её основании лежит признание политического достоинства человека и его права участвовать в определении общественной судьбы.

Эта идея стала одним из важнейших выражений стремления человечества ограничить произвол власти. Но в самом принципе народовластия заключено противоречие, замеченное ещё мыслителями древности: предоставляя человеку право участвовать в управлении обществом, демократия не может гарантировать мудрости его суждений или нравственной безупречности его намерений.

Равенство политических прав не предполагает равенства знаний, добродетелей и способности различать справедливое и несправедливое.

Если каждый голос обладает одинаковым политическим значением, то каким образом общество должно принимать решения, последствия которых зависят не только от количества высказанных мнений, но и от их разумности?

Уже Платон видел в демократии опасность превращения свободы в своеволие. В его представлении общество, утратившее уважение к разумному порядку, рискует перестать различать свободу и вседозволенность, а стремление освободиться от всякого ограничения способно подготовить почву для новой тирании.

Однако это предостережение не следует принимать за доказательство неизбежной несостоятельности демократии. Сосредоточение власти в руках немногих столь же мало гарантирует мудрость и справедливость, а отсутствие открытых разногласий ещё не свидетельствует о подлинном общественном согласии.

Более того, возможность мирного выражения противоречий составляет одно из существенных достоинств демократического устройства.

Общество, в котором запрещено несогласие, может казаться упорядоченным лишь потому, что его внутренние конфликты лишены возможности обнаружить себя. Подобный порядок бывает обманчив: он скрывает напряжение, но не устраняет его причин.

Поэтому хаос необходимо отличать от самого многообразия человеческих мнений.

Демократия становится формой хаоса не тогда, когда общество утрачивает единомыслие, а тогда, когда, сохраняя свободу разногласий, оно теряет нравственные и правовые основания, позволяющие этим разногласиям сосуществовать.

В таком обществе политическое соперничество постепенно перестаёт быть способом согласования различных интересов. Победа начинает восприниматься как достаточное оправдание любого решения, противник — как препятствие, которое необходимо устранить, а закон — как средство достижения непосредственных целей.

Внешние формы демократического порядка могут при этом сохраняться. Продолжают проводиться выборы, действуют учреждения, принимаются законы, но доверие, без которого эти механизмы не способны выполнять своё назначение, постепенно ослабевает.

Возникает положение, при котором общество сохраняет механизмы коллективного принятия решений, но постепенно утрачивает готовность признавать их результаты, если они противоречат интересам отдельных общественных групп.

Именно здесь свобода рискует утратить своё общественное содержание, превратившись в столкновение притязаний, каждое из которых требует признания, но не желает признавать пределы собственной власти.

Алексис де Токвиль, исследуя демократическое общество, обращал особое внимание на значение нравов, общественных привычек и гражданских объединений. Его размышления позволяют увидеть, что устойчивость демократии зависит не только от устройства государственных учреждений, но и от повседневной способности людей к сотрудничеству, самоограничению и участию в общей жизни.

Политические процедуры необходимы, однако они не могут самостоятельно создать все условия собственного успешного действия.

И здесь обнаруживается ещё одно противоречие: демократическое устройство нуждается в определённой гражданской зрелости, но само по себе не гарантирует её возникновения.

Оно предполагает, что человек способен отличать право от привилегии, свободу от произвола, политическую победу от нравственной правоты. Оно требует уважения к общим правилам даже тогда, когда эти правила препятствуют осуществлению личных намерений.

Но подобные качества не возникают исключительно вследствие провозглашения равенства или принятия конституции.
Их формирование связано с воспитанием, исторической памятью, общественным опытом и той культурной средой, в которой человек усваивает представление о собственных обязанностях перед другими.

Вместе с тем было бы ошибкой искать спасение от демократических противоречий в устранении свободы.

Принудительное единомыслие не создаёт истины, как молчание не создаёт согласия.

Общественный порядок, поддерживаемый страхом и принуждением, может на время подавить открытые противоречия, но не способен породить подлинное согласие. Более того, власть, лишающая людей возможности свободно выражать свои убеждения и указывать на существующие несправедливости, тем самым затрудняет исправление собственных ошибок.

Поэтому противопоставление свободы и порядка не должно пониматься как необходимость окончательного выбора между ними.

Свобода без ответственности может превратиться в произвол, но порядок без свободы способен стать узаконенным произволом власти.

Их действительное примирение возможно лишь там, где человек признаёт не только собственное достоинство, но и достоинство другого, а общественные учреждения позволяют этому признанию приобретать практическое значение.

В этом смысле демократия предъявляет человеку требование более сложное, нежели простое подчинение установленной власти: она предполагает способность участвовать в общем деле, не считая собственную волю единственным источником справедливости.

Однако и нравственная зрелость граждан не освобождает государство от необходимости создавать справедливые законы и действенные ограничения власти. Человеческая добродетель не может служить единственной опорой общественного устройства, как не могут государственные учреждения полностью заменить её.

Между человеком и созданными им институтами существует постоянная взаимная зависимость. Общество воспитывает личность, но и личность своими поступками поддерживает либо разрушает сложившийся общественный порядок.

Поэтому судьбу цивилизации невозможно объяснить исключительно несовершенством человеческой природы или недостатками определённой формы правления.

Она определяется сложным взаимодействием нравственных представлений, исторических обстоятельств, общественных учреждений и человеческого выбора.

Возможно, величайшее заблуждение человека заключается в убеждении, будто однажды достигнутая ступень цивилизации становится его неотъемлемым достоянием.

Мы привыкли воспринимать историю как последовательное восхождение от первобытной грубости к разумному общественному устройству, от насилия к закону, от невежества к знанию. И хотя подобное представление не лишено оснований, оно содержит опасную иллюзию: будто само течение времени делает человечество мудрее.

Но время ничего не совершенствует само по себе.

Оно лишь предоставляет возможность перемен, которые могут вести как к созиданию, так и к разрушению.

История знает общества, достигавшие необычайного расцвета в науках, искусствах и государственном устройстве, но впоследствии переживавшие глубокие потрясения. Их культурные достижения нередко продолжали существовать после исчезновения породивших их политических порядков, напоминая о том, что величие прошлого не гарантирует устойчивости настоящего.

Особенно опасным становится то состояние общественного сознания, при котором принадлежность к развитой культуре начинает восприниматься как доказательство личного нравственного превосходства.

Человек может жить среди величайших произведений искусства, пользоваться достижениями науки, рассуждать о гуманизме и справедливости, но при этом оставаться равнодушным к чужому страданию.

Варварство не обязательно приходит извне, разрушая города и уничтожая памятники прошлого. Оно способно возникать внутри самой цивилизации, незаметно изменяя отношение людей друг к другу.

Нередко оно обнаруживает себя задолго до падения государственных учреждений — в постепенном обесценивании тех нравственных представлений, благодаря которым эти учреждения сохраняли своё значение.

И всё же было бы неверно видеть в истории человечества лишь бесконечное повторение одних и тех же заблуждений.

Способность признавать ошибки, пересматривать убеждения и отказываться от несправедливости составляет не менее существенную часть культурного наследия, чем верность традициям.

Цивилизация сохраняет жизнеспособность не тогда, когда общество объявляет свои ценности окончательными и неоспоримыми, а тогда, когда оно умеет защищать их, не утрачивая способности критически оценивать собственные поступки и решения.

В этом, вероятно, и заключается подлинная мера её зрелости.

Не в количестве созданных богатств, не в могуществе государства и даже не в совершенстве общественных институтов, а в том, насколько человек способен признавать достоинство другого, ограничивать собственный произвол и нести ответственность за мир, который оставит после себя.

Ибо цивилизация существует не только в том, что мы унаследовали от предков, но и в том, что сочтём достойным передать потомкам.

Мы привыкли спрашивать, насколько далеко продвинулось человечество по пути прогресса. Но, быть может, прежде следовало бы задать другой вопрос:

Достаточно ли принадлежать к цивилизации, чтобы действительно быть цивилизованным?