В каком ухе жужжит

Я покупал хлеб. Впереди стоял толстяк. Брал плюшки. Вылитый Карлсон. Я посмотрел на его спину. Мотора нет. Не улетит. Он и не улетел. Я купил хлеб.

Дома сказал Наташке:

— Видел Карлсона.
— Может, это был Винни-Пух?
— Тот бы стоял за мёдом.

Вечером я вспоминал мультфильм. В детстве любил. Смотрел сто раз. Знаю наизусть, с паузами. Карлсон влетал в окно, как будто это дверь. Кричал, что он лучший. Я смеялся. Теперь думаю: он кричал, чтобы не слышать тишину. Человек шумит, когда ему одному страшно.

Я и сам, бывает, шумлю. Рассказываю Наташке, как прошёл день. Подробно. Кто что сказал, кто на кого посмотрел. Она кивает. Говорит «ага». Иногда «да ты что». Я вижу, что она устала. И всё равно рассказываю. Если замолчать, станет слышно, как тикают часы на кухне.

Потом узнал: в Швеции Карлсона не любят. Грубиян, эгоист. У нас он смешной. Один и тот же персонаж. А совсем другой. Слова знакомые, смысл не тот.

У Малыша была семья. Папа, мама, брат, сестра. Любовь в этом доме выражалась в супе. Мама варила суп. Папа читал газету в кресле. Газета — это когда человек в комнате, а его как бы нет. Брат с сестрой были. В жизни Малыша их не было. Он был один. Но не жаловался. Жаловался Карлсон. На всё. Поэтому его считали весёлым.

Я не жалуюсь. Я всё время шучу. Это почти то же самое.

Фрёкен Бок в книжке сердитая. В мультике говорит голосом Раневской. Тогда я не знал, кто такая Раневская. Голос помню. Ворчит, а сама добрая. Думаю, обе ворчали, потому что им тоже было одиноко. Бок обожала готовить обеды, которых никто не ценил. И ждала, когда её заметят. А Фаина готовить не любила и не умела. Кроме курицы по-французски ля-пуль. Но зато её замечали. И побаивались за острый язык.

А домомучительницу заметил только Карлсон. То есть не заметил, а влез в окно. Она единственная взрослая, кто видит Карлсона и страдает. И единственная, кто потом его прощает. Прощают не того, кто заслужил. А того, кто рядом.

В конце Малыш теряет Карлсона. Зато получает собаку. Родители будто всё поняли. Перепоручили любить тому, кто не умеет уходить в газету. Так удобнее. Собака гуляет. Слушает. Всегда дома. А они — в кресле и у плиты. Живут рядом. Вместе не живут. Как Малыш и Карлсон. Будто друзья. Но на разной высоте.

Мы с Наташкой и Честером живём на одной. На седьмом.

Я сижу в интернете. Наташка смотрит детектив. Честер лежит рядом и ждёт. Глядит на меня. Суёт холодный нос в ладонь. Вздыхает.

На улице мерзопакость. Ливень. Ветер. Идти не хочется.

— Гулять? — спрашиваю.

Он хвостом. Мол, сам видишь.

— Понятно, — говорю. — Пошли.

Выходим. В соседском окне замерла кошка. Матильда. Уставилась так, будто она тут главная, а мы прислуга. Может, это не соседи её завели. А она их. И нас заодно.

Шлёпаем по лужам. Возвращаемся. Я снимаю плащ. Мою Честеру лапы.

Чудо улетает в окно. А счастье сидит на кухне и ждёт лакомство.

Ночью просыпаюсь. Кто-то дышит в ухо. Наташка уткнулась в подушку. Честер спит у кровати. Оборачиваюсь. Матильда. На моей подушке. Мокрая. Пахнет дождём. Как пробралась — не знаю. Дышит.

Я не шевелюсь.

В каком ухе жужжит? Неважно. Главное, чтобы кто-то был рядом. И дышал. Пусть все дышат.