Шёпот сосновой коры Глава 6

Глава 6
Кольцо болотных огней
 
Ледяная вода в сапогах хлюпала при каждом шаге, но хуже всего была темнота. Она не просто висела вокруг, она давила на плечи, налипала на веки тяжёлой болотной гарью и запахом гниющей ряски. Слава остановился у самой кромки трясины, где твёрдая земля сменялась черным студенистым месивом, и достал складной перочинный нож с треснувшей бакелитовой накладкой. Пальцы одеревенели, лезвие поддалось только со второго рывка, выдрав ноготь.
Упругий ольховый хлыст хлестнул по лицу, осыпая пригоршней колючих капель. Слава выругался сквозь зубы — тихо, чтобы не услышала Маша, — и принялся пилить ветку у самого комля. Нож тупо вгрызался в волокнистую древесину, оставляя рваные белесые заусенцы. Пять минут злости, нажима и тяжелого сопения — и трехметровая, гибкая ольховая жердь наконец с хрустом поддалась, оставшись в руках.
— Держись за хвост, — бросил Слава назад, протягивая комель Марии. — Шаг в шаг. На края бревен не наступать, там мох скользкий, как мыло.
— Сама знаю, — отозвалась Маша, но ладонь ее тут же крепко обхватила мокрую кору ровно в двух шагах за его спиной.
Слава шагнул на первую слегу. Бревно под кедом противно чавкнуло, проседая в бурую жижу сантиметров на пять. Внизу, под тонким ковром из сфагнума, шевельнулась бездонная, немая глубина. У Славы перехватило горло. Больше всего на свете он ненавидел трясину. Не темноту, не диких зверей и даже не чужака со стальным взглядом — а именно эту черную, голодную жижу, у которой не было дна. Дома, на теплой печке у бабушки, он мог сколько угодно хвастать, что перемахнет через Клюквенную гать с завязанными глазами, но сейчас, когда под ногами качалась ненадежная гать, сердце колотилось где-то у самого горла.
«Только вперед, — приказал он себе, с силой вонзая тонкий конец шеста в темноту перед собой. Шест ушёл в ил на метр, нащупал твердую подложку из утопленных сосновых кряжей. — Есть опора. Идти можно».
Позади размеренно сопел Савелий. Он на ходу прикрывал полу картонки от фонарика клапаном флисовой куртки, не давая струям ливня закоротить контакты, и вполголоса отсчитывал метры:
— Шестьдесят два… шестьдесят четыре… Если верить геодезической съемке шестьдесят седьмого года, до первой гривы — триста сорок шагов. Скорость движения — полтора километра в час. Слишком медленно, мы теряем дельту по времени…
— Сава, помолчи, а? — сквозь зубы бросил Слава, вытягивая ногу из присосавшейся грязи. — Без твоей дельты тошно.
Ливень хлестал наотмашь. Капли барабанили по брезенту капюшонов, смывая остатки известковой пыли из крипты. Ветер врывался в болотную низину широкими, свистящими полосами, заставляя чахлые кривые березки пригибаться к черным лужам. Гать петляла между ржавыми окнами незамерзающей трясины. Старые, уложенные еще до войны бревна местами сгнили в труху, превратившись в ловушки. Слава щупал каждый метр: удар комлем — глухой стук — шаг; удар — мягкий провал — стоп, обход справа по кочке.
— Сюда, правее бери, — шепнул он, перенося вес на толстый корень хвоща. — Маш, за мной давай, тут держит…
Позади раздался мокрый, чавкающий треск.
Слега под ногой Марии не просто сломалась — она рассыпалась в бурую кашу, обнажив черную, маслянисто блеснувшую пустоту. Маша даже не вскрикнула — лишь коротко, отрывисто выдохнула, когда её правая нога провалилась сквозь настил и моментально ушла в ледяную жижу по самое колено. Трясина тут же зачмокала, смыкаясь вокруг бедра жадным, вязким кольцом.
— Слава! — глухо позвала она, судорожно вцепляясь обеими руками в ольховый шест.
Слава почувствовал, как жердь с чудовищной силой рвануло назад. Его собственные ступни поехали по мокрой коре. Перед глазами на миг встала черная муть — та самая, из детских кошмаров, где ты тянешь руку, а пальцы уходят в ил без следа. В коленях возникла мелкая предательская дрожь, тело сковал первобытный позыв бросить палку,отскочить назад, на сухое.
«Бросишь — она утонет, дурак», — хлестнула мысль, злая и трезвая.
Слава присел, впечатывая пятки в сосновый горбыль, стиснул зубы так, что заболели челюсти, и уперся плечом в сук растущей рядом карликовой сосенки.
— Держу! Машка, держись, не дергайся! — заорал он, перекрывая гул ветра. Мышцы на руках натянулись, заныли сорванные в карьере сухожилия. — Сава, держи меня за пояс!
Савелий среагировал мгновенно: упал на колени прямо в жижу, вцепился обеими руками в ремень славиных брюк и навалился назад всем весом своего коренастого тела.
Слава рванул шест на себя. Грязь отозвалась звучным, причмокивающим хлопком, словно болото неохотно разжимало зубы. Мария подтянулась на руках, выбросила вторую ногу на уцелевшее бревно и вывалилась на настил рядом со Славой, тяжело хватая ртом холодный воздух. Правая штанина ее карго была сплошь покрыта густым черным торфом, из разорванного кармана сочилась ржавая жижа, а с ботинка свисали длинные склизкие нити мха.
Слава сидел на мокрых бревнах, все еще судорожно сжимая ольховую жердь побелевшими пальцами. Внутри все мелко тряслось, но он демонстративно сплюнул в сторону и вытер нос мокрым рукавом.
— Ну вот, — хрипло выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал привычно задиристо. — Говорил же — держись за хвост. А ты вечно норовишь вперед батьки в пекло.
Маша подняла голову, посмотрела на его дрожащие руки, на побелевшее лицо и ничего не ответила на подколку. Только слабо тронула его за плечо пальцами, перепачканными в тине.
Островок суходола встретил их скрипом старых корней и чуть более плотной землей под ногами. Это была крошечная грива — кусок песчаной морены, чудом уцелевший среди болот, заросший вереском и тремя кривыми, искореженными ветрами соснами. Крона самой крупной из них, приземистой и похожей на корявый зонт, хоть немного рассекала сплошную стену ливня, разбивая тяжелые струи на мелкую пыль.
Савелий первым делом рухнул на колени под навес из колючих ветвей, сбросил тяжелые ботинки и принялся яростно выжимать толстые шерстяные носки. Вода текла из них мутными серыми ручьями. Челюсти его сводило, зубы выбивали частую, непрекращающуюся дробь, от которой слова ломались на мелкие осколки.
— Т-температура воздуха… приблизительно градуса четыре, — просипел он, растирая посиневшие пальцы о сухую часть фланелевой рубашки под курткой. — Плюс стопроцентная влажность и ветер со скоростью метров двенадцать в секунду. Если мы… если мы простоим здесь дольше десяти минут, начнется вторая стадия гипотермии. Координация движений уже нарушена.
Мария не слушала. Опустившись на замшелый валун, она зубами стянула промокшую перчатку и полезла во внутренний карман куртки. Дедушкин компас в латунном корпусе был мокрым и липким от торфа. Она торопливо протерла стекло полой ветровки, но стрелка внутри вела себя странно: картуш завалился набок, цепляясь за каплю густого конденсата, просочившегося под треснувший рант. Маша слегка постучала ногтем по стеклу. Магнитная стрелка дернулась, провернулась на полоборота и снова замерла в мертвом, неестественном положении, упершись в помутневший пластик шкалы.
— Залип, — тихо произнесла она. Голос прозвучал глухо, без привычной командирской звонкости.
Она смотрела на неподвижный циферблат, и по лицу ее — по щекам, перепачканным болотной сажей, по вискам — стекали струйки дождя. Дедушка всегда говорил: «Береги прибор, Машенька. В тайге без компаса человек — слепой щенок». А она не уберегла. Оступилась на гати, позволила болоту добраться до кармана, полезла вперед, забыв про осторожность. Если бы не Слава, она бы сейчас лежала там, под слоем торфа, а мальчишки…
Слава сидел напротив, привалившись спиной к корявому стволу. Он до костей скреб ногтями засохшую грязь на коленях, упорно глядя себе под ноги. Его плечи под джинсовкой вздрагивали — крупно, нервно.
— Слав, ты чего? — тихо спросила Маша.
Тот не поднимал глаз. Губы его перекосило, задорная мальчишеская дерзость слетела с лица, обнажив растерянного, измученного подростка.
— Я чуть палку не бросил, Маш, — глухо, едва слышно сквозь вой ветра произнес он. — Когда ты провалилась. У меня внутри… будто лопнуло всё. Ноги как ватные стали. Я этой чертовой жижи боюсь больше, чем Воронова с его пистолетом. Больше всего на свете боюсь туда уйти. Понимаешь? Храбрец, блин. Герой заставы.
Савелий перестал натягивать сырой носок, замер, глядя на товарища сквозь запотевшие очки.
Мария медленно убрала испорченный компас в карман, застегнула молнию и пододвинулась ближе. Колени саднило от падения, мокрые штаны холодили кожу, словно ледяной панцирь, но внутри неожиданно разлилось спокойное, упрямое тепло. Она протянула руки, обхватила мальчишек за плечи — одного слева, другого справа — и с силой притянула их к себе, вжимая в сырую ткань своей куртки.
— Ты палку не бросил, — твёрдо сказала она в самое ухо Славе. — Ты меня вытащил. И Савка тебя держал. А бояться — не стыдно. Стыдно было бы в карьере остаться и скулить.
Она сжала их плечи еще крепче, чувствуя, как под пальцами постепенно выравнивается судорожное дыхание Славы и перестает мелко дрожать Савелий.
— Мы дойдём. Слышите? До протоки меньше километра осталось, тут уже суходол пойдет вдоль речной старицы. Нам только перешеек миновать. Один за спину, двое за руку. Поняли меня?
— Поняли, — шмыгнул носом Слава и первым неловко ткнулся лбом в ее плечо.
— Чисто теоретически… — Савелий наконец справился с дрожью в челюсти и поправил криво сидящие очки, — при такой плотности группы теплопотери снижаются процентов на сорок. Так что… сидим еще две минуты и выдвигаемся.
Буря снаружи между тем не утихала. Ветер крутил над болотом клочья белесого тумана, перемешанного с дождевой пылью, начисто стирая очертания дальнего берега, где в непроглядном мраке несла свои тяжелые, вздувшиеся воды Черная протока.
Они вышли к песчаной косе, где старая лесовозная дорога упиралась в мелкий речной плес. Здесь болото отступало, уступая место высокому сосняку, но радоваться было рано: сухой перешеек между старицей и разлившимся руслом шириной едва достигал тридцати метров.
И этот единственный проход был наглухо перекрыт.
Впереди, метрах в семидесяти, у самой кромки воды темнел угловатый силуэт армейского «УАЗа». Машина стояла с заглушенным двигателем, но на крыше ее тускло поблескивал металл смонтированного кронштейна. Савелий, распластавшись на брюхе за полусгнившей сосновой колодой, осторожно раздвинул стебли мокрого хвоща.
— Вон он, — шепнул Савелий, тронув Славу за локоть. — Видишь?
На бровке обрыва, укрывшись под кроной могучей лиственницы, стоял Воронов. Его длинная штормовка казалась абсолютно черной на фоне пенных бурунов протоки. На плече диверсанта на широком брезентовом ремне висел короткий карабин, а в правой руке он держал тяжёлый переносной фонарь-фару с толстым ребристым корпусом.
Луч вспыхнул внезапно — ослепительно-белый, плотный, прорезающий дождевую завесу, словно лезвие бритвы.
Свет полоснул по песчаной косе, выхватил клочья пены на воде, скользнул по верхушкам можжевельника и погас.
Темнота сомкнулась снова.
Савелий опустил голову на мох, прижав подбородок к запястью, где тихо тикали механические часы.
— Раз… два… три… — неслышно шевелил он губами.
Луч вспыхнул снова. Тот же сектор: от кромки воды до лесовозной колеи. Десять секунд ровного, методичного движения слева направо. Щелчок выключателя. Тьма.
— Ровно двадцать секунд паузы, — прошептал Савелий, приблизив губы к уху Марии. — У него армейский галогенный прожектор с питанием от переносного аккумулятора. Экономит заряд. Он сканирует сектор каждые двадцать секунд. Амплитуда движения постоянная. Это профессиональная привычка — шаг патруля.
— Нам через перешеек не пройти, — так же шёпотом отозвалась Маша. — Слева вода бурлит, там глубина метра три и смывает, справа — топь. Только по колее.
— По колее нас срежет, — подал голос Слава. Он лежал рядом, сжимая в руке свой сук, глаза его в темноте лихорадочно блестели. — Там вдоль дороги канава есть, водоотводная. Старая, заросшая осокой. Если ползком, на животах… Когда он свет тушит — рвем вперед метров на пятнадцать и падаем носом в жижу. Во время поворота луча канава оказывается в мертвой зоне — ее гребень насыпи прикрывает!
Савелий быстро прикинул угол:
— Высота насыпи около сорока сантиметров, угол падения луча с обрыва — градусов пятнадцать. Слава прав. При положении лежа в канаве профиль тела не пересечет оптическую ось. Но двигаться надо синхронно. У нас ровно двадцать секунд на бросок.
— Контейнер я беру, — Маша перехватила ремень гидрокофра, прижимая его к груди. — Сава, за мной. Слава замыкающим. Ни звука. Если луч пойдёт — замереть, даже не моргать. Пошли.
Луч прожектора в очередной раз прорезал темноту, задержался на поваленной сосне у брода и с сухим щелчком погас.
— Вперёд! — выдохнула Маша.
Они сорвались с места одновременно, перекатившись через ствол и скользнув в мелкую канаву, где пополам с песком стояла ледяная дождевая вода. Ползти на локтях, волоча за собой отяжелевшие от грязи ноги, было невыносимо тяжело. Песок забивался под ногти, резал ладони, вода заливалась за ворот куртки, вышибая дух. Но страх быть обнаруженным подстегивал лучше любого кнута.
Савелий полз вторым, изо всех сил стараясь не отставать от Марии. В правой руке он сжимал свой старый карманный фонарь, обмотанный медной проволокой для фиксации разбитого стекла. Пальцы одеревенели от холода, переставая слушаться.
Счет в голове не прекращался: «Семнадцать… восемнадцать… девятнадцать… Замри!»
Все трое уткнулись лицами в раскисший мох, сливаясь с грязью канавы.
Над головами со свистом вспорол воздух ослепительный конус света. Белый луч прошел буквально в полуметре над их спинами, выхватив из мрака капли дождя, повисшие на травинках, и шершавые стволы ольхи. Сердце Савелия колотилось о рёбра так громко, что ему казалось — Воронов услышит этот глухой стук даже сквозь рев бури. Луч скользнул в сторону реки, задержался на бурлящем водовороте и погас.
— Еще рывок, — шепнула впереди Маша, приподнимаясь на локтях. — До кустов десять метров!
Они рванулись вперёд. Савелий заработал коленями, проталкивая тело сквозь густые заросли осоки. Оставалось сделать всего три метра до спасительного ивняка, перекрывающего обзор с обрыва. Он выбросил руку вперед, нащупывая опору, но рука соскользнула с осклизлого корня.
Фонарь в онемевших пальцах качнулся. Тонкая медная проволока, державшая самодельный рефлектор, намертво зацепилась за узловатый сук притопленной коряги. Савелий по инерции дернулсявперед, пытаясь удержать прибор, но металл натянулся как струна.
Раздался резкий, тонкий звон лопнувшего толстого стекла. Осколки с отчетливым сухим хрустом брызнули по камням канавы.
В шуме ливня этот звук показался выстрелом.
— Сава, лежать! — хриплым, сорванным шепотом крикнул Слава, вжимая его голову в грязь.
Пауза между циклами патрулирования не продлилась и десяти секунд.
На обрыве послышался быстрый хруст гравия под тяжелыми армейскими ботинками. Луч прожектора не просто включился — он ударил мгновенно, яростно, прямо в точку излома канавы. Белый слепящий круг света заплясал по мокрым веткам ивняка, спустился ниже, выхватил из темноты вздыбленную осоку и намертво замер на брезентовом рюкзаке Марии.
Воздух над головами подростков с сухим, оглушительным треском разорвало. В темное небо с шипением взмыла ослепительно-алая звезда сигнальной ракеты, на долю секунды залив болото мертвенным кровавым светом, и над перешейком раскатился ледяной, спокойный голос Воронова:
— Стоять на месте, щенки. Руки на виду.


Рецензии