Надлом. Альбом. Рок. Блюз-рок

Надлом.

Включаю тумблер.Сочный гул в колонках.
Ожили лампы, выдыхая плотный жар.
Пленка зажата в пальцах, хрупких, тонких.
В катушках дремлет древний репертуар.

Прижми рычаг, пусти прижимной ролик,
Взлетел наверх ступенчатый аттенюатор.
Здесь каждый слайдер, словно трудоголик,
Когда в красный сектор рвется индикатор.

Надлом в стекле, надлом в полночном слове.
Вращают бобины песен вечный круговорот.
В стерильной студии, в густой, басовой крови,
Живая истина из тишины десятилетий растет.

Нажми соло, и пусть мир вокруг замолкнет.
Вдави «гейн» до хрипа, до предела политона.
Пока игла в агонии не дрогнет, играя сонет.
И кнопка не нагреется от этого марафона.

Пойми задумку , в том суть этой системы,
Как хаос, загнанный в строгой формы строй.
Мы пишем звук, прогоняя ритм сквозь вены.
Возвращаемся из стены звука, в тишь, домой.

Замкнём же тумблер, на входной  шине.
Плавно фейдер выведем в тугой зенит.
Идея бьется в аналоговой, старой машине,
А резонанс по фильтрам бьет и звенит.

Устала шкала и замерло движенье рук,
Но на щелчок откликнется студии душа .
В «Надломе» этом,  наше отраженье мук,
Что пишет вечность, иные ритмы приглуша .

Надлом в стекле, надлом в полночном слове.
Вращают бобины песен вечный круговорот.
В стерильной студии, в густой, басовой крови,
Живая истина из тишины десятилетий растет.

Серое утро, чужие огни.


Серый город проснулся, с мокрым бетоном.
Фонари догорают, как дешевый, тусклый фитиль.
Я бреду по асфальту, под дождем монотонным,
Смывая с души эту грязную, дорожную пыль.

Под рёбрами ноет, словно сердце ощущает дыру.
В горле сухость, а душа, как свинцовый плед .
Мой путь лежит сквозь парк, в дождливую пору,
Я путник без имени, в этом городе оставляю след.

Серый город, где печаль за углом караулит.
И отель, на одну ночь, станет домом на миг.
Время в трещинах стен, где вмурован крипт,
Что сохранит мой безмолвный,  тихий крик.

Я помню тот час, когда остановилось время,
А  тот узор, что в школе видел на её стенах.
Сомнений породит, долгих, бесплодное семя,
Что не взойдёт, но приблизит жизни крах.

Отель «Одиночество», номер семнадцать.
Затхлый запах, в углу паутина давних времен.
Здесь так просто усталым быть, мои братцы!
И увидеть во сне иную реальность, сквозь стон.

Серый город, где печаль за углом караулит,
И отель, на одну ночь, станет домом на миг.
Время в трещинах стен, где вмурован крипт,
Что сохранит мой безмолвный,  тихий крик.

Вращается Лесли, как жизни воронка,
Телекастер поёт и  вьет  жизни тугую нить.
Звучит флейта, как голос чистого ребенка,
Пытаясь этот мир, хоть на миг, изменить.

Серый город, где печаль за углом караулит,
И отель, на одну ночь, станет домом на миг.
Время в трещинах стен, где вмурован крипт,
Что сохранит мой безмолвный,  тихий крик.

Блохастый комок.


Вот ведь насел, опять, лапами на спину,
Играться хочет, когда коты хотят спать.
И притащил же в квартиру хозяин псину,
Имеет наглость из моей миски жрать.

Хватит хлопать мне  дубиной по бокам!
Ах не дубина это, а просто твой хвост?
Тогда иди, Тузик, погуляй, где-то, вон там,
Вот ведь пристал, ты не хозяин тут, а гость.

Блохастый комок, хозяин, сегодня притащил.
Что с ним Величеству делать, вот уж не знаю.
Когда играться лезет, нет моих больше сил.
Стыдно королю, но сам, под диван, убегаю.

Ну вот, отстал, а то носил в зубах меня.
Как другим котам, после, в глаза смотреть?
Эй! Куда ты лезешь! С подушки снял оттесня.
Позор на весь район! Со стыда можно умереть.

Королевский трон заняла игривая псина,
Неблагодарный! Опустились старика усы.
А раб играет с ним и опекает, как сына.
Пока я прячусь в шкафу, зарываясь в трусы.

Нашёл! О горе! Пощадите! Опять во рту унёс.
К мячику приставил. Играть хочет. Глядите!
Шипи не шипи, а в мячик тыкает мокрый нос.
Кто нибудь, заберите меня, спрячте, помогите.

И как, теперь, такого в подданство принять?
Толкаю мяч, а он его пихает лапой обратно.
Ну на, держи опять! Надо же тебя унять.
Вылизал от ушей до хвоста. Фу, не приятно.

Блохастый комок, хозяин, сегодня притащил,
Что с ним Величеству делать, вот уж не знаю.
Когда играться лезет, нет моих больше сил.
Стыдно королю, но сам, под диван, убегаю.

Время.

Часовой механизм отсчитывает время жизни,
Оно уходит, но остаётся память в душах наших.
Стрелки в вечность идут, и шестерни капризны.
Спираль, как сердце, бьётся, любовь заставши.

И есть мгновение, из века, протяжённое в век,
Когда и время застывает , с поцелуем на губах.
Кровь начинает, по венам, затяжной разбег,
А правильные слова остаются только на устах.

Не видно края в временном тумане судьбы,
Не видно времени, что прожили в страдании.
Слышны стенания и о возвращении мольбы,
Когда нет времени на друг друга понимание.

А механизму нет дела до разбора кто виноват.
Он не разбирает конфликты с обеих сторон.
Он просто движется, настроенный на свой лад
И знать не хочет кто в кого сейчас влюблён.

Холодные щелчки секундного циферблата,
Словно метроном, ведут нас всех к концу
И потускнела на стекле губная помада,
С запиской о разлуке к неизвестному лицу.

А воздух чистый, что при выходе ударит,
Не подвластен времени, как и погода.
Ведь время лишь фантом, что шарит
Там, где правит бал зелёная природа.

Зелёная листва поглотит снова мужчину,
А девушка растает в тумане утренней росы.
Времени не нужно искать, в этом, причину.
Оно не может отношения поставить на весы.

Не видно края в временном тумане судьбы,
Не видно времени, что прожили в страдании.
Слышны стенания и, о возвращении, мольбы,
Когда нет времени, на друг друга, понимание.

Жизнь.


Жара просачивается через стекло реальности,
А губы трескаются от поиска, не утоляя жажды.
Через радио нам озвучивают глупые банальности,
Но близок час, когда засветятся души, однажды.

И вдруг войдёт в квартиру сырой и вялый холод,
И трещину дадут старые, никчёмные, тёмные обои.
Тогда лишь будет уталён инженера жизни голод,
Когда звучно сойдут Нового Мира пошлые устои.

И кажется, что мир построен нами не прочным,
А то, что было, канет средь диких, потоков волн.
Ведь то, что видит третий глаз, остаётся порочным,
Но близок час, когда судьба наполнит нами чёлн.

Ведь неизвестность, сродни пляске в кошмаре,
А то, что грядёт, сравнимо с тысячью клинков.
Сомкнётся мир и в этом слепом, ярком пожаре,
Послышутся гармонии звук и шелест шагов.

Это лишь набросок инженера и экспрессиониста,
Что слышишь, по радио, в звуках шёпота и ночи.
Он бледен, но таит то, что вечно, бело и чисто,
Когда смыкаешь, во сне, свои отяжелевшие очи.

Кисть пишет то, что скрывают сны в ночной тиши,
А музыка проходит через боль и испытания воли.
Слушай её ритм и дышать, полной грудью, спеши.
Пока есть цель, нет препятствий для такой роли.

А роль, она как правда, удобна только не многим.
Она имеет смысл, когда тело испепеляет до тла.
И ты бежишь, орёшь, проходя по стеклу босоногим.
Есть цель, что достойна этих стараний и светла.

И кажется, что мир построен нами не прочным,
А то, что было, канет средь диких, потоков волн.
Ведь то, что видит третий глаз, остаётся порочным,
Но близок час, когда судьба наполнит нами чёлн.

Ветер.


Свистит, в щелях окна, невидимая суть.
Дрожит стекло, впуская хмарь ночную.
В комнате раздается шёпот и не стряхнуть,
Фантома, что подошёл, ко мне, вплотную.

Они приходят, тени без имен и без лиц,
Из прошлого, где догорел костёр печи.
Каждый вдох мой - это игра с ними в блиц,
А страх ложится грузом мне на плечи.

Ветер рвёт старый, металлический карниз.
Призрачный полк в рассвете растворится.
Но если струсил, сразу  падай камнем вниз,
Победа, над собой, тебе лишь в бреду снится.

Я вижу лица в вихре белого кружева штор,
Улыбки тех, кого давно с  нами  не стало.
Их шепот оглашает смертный приговор,
Когда под ребрами сердце биться перестало.

Проснуться страшно в ледяном бреду,
Где форточка, как вход в иное измеренье.
Я сам с собой, остаюсь, в этом ветра аду,
Где каждый призрак - это мое творенье.

Но стоит только страху, ледяному, вопреки
Взглянуть в глаза зияющей, мёртвой пустоте,
Как исчезают мнимые приведения и враги,
Оставив пыль на подоконника холсте.

Уходит сон, впуская, в окно, бледный свет.
Ветер стих, устав стучать по жестяной крыше.
От тех теней остался только серый след,
И шёпот станет дальше  и на много тише...

Ветер рвёт старый, металлический карниз.
Призрачный полк, в рассвете, растворится.
Но если струсил, сразу  падай камнем вниз,
Победа, над собой, тебе лишь в бреду снится.

Оборотень.


В зеркальном зале имеешь тысячи обличий,
И в каждом отражении капля яда и вранья.
Ты соблюдаешь свой обязательный обычай:
Менять лицо под карканье серого воронья.

Ты гнёшься низко, если ветер сверху дует,
Ты извиваешься, как битый током червь.
Сильнейший отойдёт и плоть твоя пирует,
Сдавая в плен себя и  не жалея нерв.

Твоя молитва, словно слепота и слабость,
В коленях дрожь, в глазах всегда немой испуг.
Лишь в унижении себя, ты чуешь радость,
Замкнув вранья порочный, вечный круг.

Ты сам забыл, где правда, а где маска,
Слои вранья застыли на тебе, как цемент.
Твоя судьба жить по чужой, прямой указке
Твой каждый вдох записан в документ.

Тебе тошно от собственной изнанки,
От липких слов и выцветших надежд.
Ты строишь замок на гнилой полянке,
Среди толпы таких же, как ты, невежд.

Ты веришь слепо в тех, кто бьёт покорных,
В наивном трансе ищешь свой приют.
В рядах таких же, серых, подневольных,
Где души, за бесценок, на рынке, продают.

Но ночью, в одиночестве безвольном,
Когда фантомы смотрят из всех углов,
Ты рыдаешь звуком тихим и надломным,
Лишённый чести, среди, таких же, козлов.

Твоя молитва, словно слепота и слабость,
В коленях дрожь, в глазах всегда немой испуг.
Лишь в унижении себя, ты чуешь радость,
Замкнув вранья порочный, вечный круг.

Стеклянное небо.


Я поднимаю взгляд в немую высь,
Где облака застыли, как наши изъяны.
Там чьи-то сны в созвездия сплелись,
И лечат небо плывущие, млечные туманы.

Здесь воздух чист, как вода ледника,
И каждый звук летит стрелой калёной.
Плывёт, над миром, эта сонная река,
В своей прозрачной клетке, заточённой.

Стеклянное небо над нами дрожит.
В нём отражение звёзд и сияния шёлк.
Там время, на полотне, недвижно лежит
И ветер, в высоте,  знает в блюзе толк.

Мы ловим свет иссохшими руками,
Пытаясь стать хоть каплю невесомей,
Но небо давит на нас синими гребнями,
Храня покой в своей хрустальной коме.

Там нет вранья, там нет земной пыли.
Лишь вечный холод, звенящий и тонкий.
Мы купол взглядом сожаления прожгли,
Оставив, в вечности, шрамы на плёнке.

Испей этот лёд, пока он не растаял,
Пока простор не захлопнул врата.
Мы одни среди звёздных развалин,
Где правит бал ледяная  высота.

Пусть мир, внизу, останется в движении,
А мы застынем, навеки, в небесном плену.
Где каждый блик - это наше прощенье,
Ушедшее в синюю, бескрайнюю глубину.

Стеклянное небо над нами дрожит,
В нём отражение звёзд и сияния шёлк.
Там время, на полотне, недвижно лежит
И ветер, в высоте,  знает в блюзе толк.

Тепло.

Стекает дождь, каплями, по стёклам.
Стихает город, кутаясь в ночной туман.
И мир, что был холодным и намокшим,
Вдруг прячет свой вечный и пустой обман.

Я просто замолчу, глядя на города тени,
В которых тонет старый, сонный сад.
В твоих ладонях мой берег и спасенье,
И нет пути, и нет нужды идти назад.

А за порогом вечность дышит стужей,
Но здесь, в объятиях твоих усталых рук,
Сжался мир,  огромный и лжи чуждый. 
Он стал приятней мне, когда замкнулся круг.
[
Не нужно слов,  они бывают излишни,
Когда сердца стучат в одном биении.
Как будто затихает шум и нам слышны,
Звуки любви, снимающие оцепенение.

Пусть время медлит, замирая в дверях,
Даря нам этот тихий, предрассветный час.
Я в это утро, наконец, поверю, и на камнях
Нарисую сердце, чтоб огонь не погас.

Мы, до рассвета, сохраним молчанье,
Как хрупкий дар среди полночной мглы.
Забудем все обиды, как в час венчанья,
Сотрём навеки чувств острые  углы.

Пусть завтра, вновь, закрутит нас теченье
И жизнь предъявит свой суровый счёт.
Но это краткое и дивное мгновенье
Меня, навеки, словами к сердцу вознесёт.

А за порогом вечность дышит стужей,
Но здесь, в объятиях твоих усталых рук,
Сжался мир,  огромный и лжи чуждый. 
Он стал приятней мне, когда замкнулся круг.

Аналоговое сердце.


Проснулись лампы золотистым светом,
Чуть слышно задышал  виниловый эфир.
Мы в этой комнате, с забытым куплетом,
Свой создаем, из звука сотканый, мир.

Игла нашла заветную, задорную дорожку,
И в легком треске честный дух времен.
Дай тишине уйти не насовсем, немножко,
Пока ты, этим ритмом, сильно опьянен.

Мелодия - она как вдох, как откровенье,
В ней оживает старая, несбыточная мечта.
Лишь в ламповом, пульсирующем свеченьи
Рождается былая, творчества чистота.

Здесь нет нулей и единиц холодных,
Лишь честный ток и меди терпкий вкус.
Для мыслей, от штамповок свободных,
Звучит гитарный, непокорный блюз.

Винил, по кругу, время жизни возвращает,
Стирая пыль с заброшенных людьми дорог.
И каждый ход нам что-то вечное обещает,
Чего, в суете жизни, найти никто не смог.

Вдохни тепло, что греет внутри радиатор,
Почувствуй мощь в тяжелом куске льна.
Здесь каждый звук- эмоций катализатор,
Где каждая струна не будет век одна.

Пусть мода мчит, меняя как обувь, оболочки,
Но музыка с пластинки всегда в твоей крови.
Мы ставим здесь не крест, а многоточье,
В негласном гимне правде и вечной любви.

Мелодия - она как вдох, как откровенье,
В ней оживает старая, несбыточная мечта.
Лишь в ламповом, пульсирующем свеченьи
Рождается былая, творчества чистота.

Тень на воде.

Смотри, как день уходит в тишину,
Оставив город в дымке золотой.
Я вновь ищу ту самую струну,
Чтоб обрести потерянный покой.

Слова застыли, пылью, на мосту,
И город спит, устав от суеты.
Мы мерим взглядом эту пустоту,
Сжигая за собою все мосты.

А музыка летит, как тень на воде,
Едва коснувшись сонных берегов.
Мы ищем свет, не в ночной звезде,
А в шепоте давно забытых слов.

Не бойся пауз,  в них живёт твоя душа,
В них слышен пульс заcтывших городов.
Иди по краю, время  измеряя не спеша,
Стряхнув, с себя, оковы тяжких снов.

Пусть время пишет знаки на песке,
И ветер крутит старый флюгерок.
Мы держим мир на тонком волоске,
Пока звучит, во тьме наш уютный закуток.

А музыка летит, как тень на воде,
Едва коснувшись сонных берегов.
Мы ищем свет, не в ночной звезде,
А в шепоте давно забытых слов.