UNA NOX. Главы первая и вторая

Иные дороги приводят нас не туда, куда мы стремились, но туда, где нас давно ожидают



Глава первая


В которой повествуется о ненастной ночи, старинном замке и людях, приведённых туда обстоятельствами, не заслуживающими, на первый взгляд, особенного внимания


В лето Господне тысяча двести семьдесят восьмое, в последних числах октября, когда леса уже обнажились, а земля, напитавшись осенними дождями, сделалась тяжела и неприветлива, в одной из южных областей Французского королевства случилась буря, какую даже старожилы не припоминали со времён своего детства.
Впрочем, старожилы, как известно, склонны преувеличивать необычайность всякого события, выпавшего на их старость, и потому мы не станем утверждать, будто подобного ненастья никогда прежде не бывало. Довольно сказать, что на протяжении трёх суток дождь почти не переставал, горные ручьи вышли из берегов, а дороги, и без того не отличавшиеся удобством, превратились в столь глубокое месиво из глины, воды и опавшей листвы, что путешествие по ним сделалось занятием не только утомительным, но и небезопасным.
К вечеру третьего дня поднялся ветер.
Он налетал с запада, от далёких гор, то продолжительными порывами, от которых стонали старые дубы, то внезапными ударами, словно невидимая рука с ожесточением испытывала прочность всего, что человек воздвиг на земле. В лесу трещали ветви, по склонам холмов бежали мутные потоки, а над опустевшими полями носились сорванные листья, которым, казалось, уже никогда не суждено было обрести покой.
Посреди этой неприветливой местности, на каменистом возвышении, стоял старый замок.
Некогда он принадлежал одному из знатных родов, чьи представители служили французским королям, участвовали в походах за море и, по всей вероятности, немало гордились древностью своего имени. Теперь же от былого величия сохранились только толстые стены, две башни, обширная зала да герб над воротами, настолько источенный временем, что невозможно было с уверенностью различить изображённого на нём зверя.
Северная башня лишилась части кровли. Каменные ступени наружной лестницы поросли мхом. В щелях крепостной стены укоренились кусты терновника, а плющ, не встречая более сопротивления садовников, оплёл окна и добрался до самых зубцов.
Однако замок не был покинут.
В одном из его окон теплился свет.
Внутри, в большой зале с высоким сводом и почерневшими от дыма дубовыми балками, горел камин. Поленья, сложенные на железной решётке, потрескивали, изредка выбрасывая целые снопы золотистых искр. От огня исходило приятное, ровное тепло, особенно ощутимое вблизи тяжёлых каменных стен, которые даже летом сохраняли сырость.
По стенам висели старинные гобелены. На одном из них охотники преследовали оленя; на другом изображался рыцарь, склонившийся перед дамою, лицо которой почти исчезло под слоем пыли. Между гобеленами темнели щиты, давно утратившие блеск, а над камином висел большой меч, настолько тяжёлый, что едва ли нашёлся бы теперь человек, способный владеть им с прежнею лёгкостью.
На длинном дубовом столе стоял серебряный подсвечник с единственной зажжённой свечою.
Пламя её было невелико, но удивительно спокойно. Оно освещало край стола, несколько оловянных кубков и блюдо с хлебом, оставляя дальнюю половину залы в полумраке.
Возле камина, в кресле с высокой резной спинкой, сидела пожилая женщина.
Она была так стара, что определить её возраст представлялось затруднительным. Быть может, ей исполнилось семьдесят лет, быть может, восемьдесят; во всяком случае, принадлежала она к тем людям, у которых старость давно перестала быть переменой и сделалась естественным состоянием.
Лицо её, худое и бледное, сохраняло следы былой красоты. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы и особенно большие серые глаза придавали ему выражение спокойного достоинства. Седые волосы были тщательно убраны под белый льняной убор. На ней было тёмное шерстяное платье, без всяких украшений, если не считать небольшой серебряной застёжки у горла.
Она сидела прямо, не прислоняясь к спинке кресла, и держала руки на коленях.
Напротив неё хлопотал старый слуга.
Звали его Матьё. Он служил в замке столько лет, что давно уже перестал считать их, и принадлежал к тому редкому разряду людей, которые, прожив почти всю жизнь возле одного хозяина, начинают понимать его желания прежде, нежели те бывают высказаны.
Матьё был невысок, сухощав, с длинным лицом и редкими седыми волосами. Ходил он несколько согнувшись, однако движения его сохраняли удивительную для старика проворность.
В эту минуту он укладывал возле камина охапку сухих поленьев.
— Недобрая нынче ночь, госпожа, — сказал он, прислушиваясь к завыванию ветра.
Женщина не ответила.
— У брода, должно быть, вода поднялась до самого моста, — продолжал слуга. — Ежели кто вздумал отправиться в дорогу после вечерни, тому не позавидуешь.
— Давно ли ты проверял ворота?
— Перед самым закатом.
— Засов крепок?
— Крепок, госпожа.
— Что ж, хорошо.
Матьё положил последнее полено на пол и выпрямился.
— Позволите спросить, госпожа?
— Спрашивай.
— Отчего вы велели накрыть большой стол?
Старуха повернула к нему голову.
— А разве мы ожидаем недостатка в хлебе?
— Нет, госпожа. Но приборов я поставил семь, как вы приказали.
— Стало быть, семь и оставь.
— Я только подумал...
— О чём?
— Не ожидаете ли вы гостей?
Женщина посмотрела на огонь.
— Нет, Матьё. Никого я не ожидаю.
Слуга, очевидно, желал сказать ещё что-то, но передумал.
Он подошёл к столу, поправил подсвечник и хотел было погасить свечу, полагая, что света от камина вполне достаточно.
— Оставь, — произнесла хозяйка.
— Как угодно, госпожа.
Некоторое время оба молчали.
Ветер ударил в ставни с такой силой, что одна из них глухо задрожала.
— Старые стены, — пробормотал Матьё. — Всё стареет на этом свете.
— Не всё, — сказала женщина.
Слуга обернулся.
— Как изволите?
— Ничего. Ступай посмотри, не протекает ли крыша над лестницей.
Матьё поклонился и направился к двери.
Но едва он взялся за железное кольцо, служившее ручкою, как со стороны ворот донёсся стук.
Слуга остановился.
Стук повторился.
— Вот тебе и путник, — произнёс он.
— Ступай отвори.
— В такую-то ночь...
— Тем более в такую ночь.
Матьё взял факел и вышел.
Женщина осталась одна.
Она сидела неподвижно, глядя на огонь, и лишь однажды подняла голову, когда со двора донеслись человеческие голоса.
Затем дверь отворилась.
Первым вошёл человек лет пятидесяти, высокий и худощавый, с короткою седою бородою и впалыми щеками.
Он был одет в грубый дорожный плащ, промокший настолько, что вода стекала с его краёв на каменные плиты. На широкополой шляпе виднелась раковина святого Иакова, а в руке он держал длинный посох с железным наконечником.
Лицо его имело выражение усталого благочестия, какое нередко встречается у людей, проведших значительную часть жизни в странствиях. Однако внимательный наблюдатель заметил бы в этом лице и нечто другое: некоторую робость во взгляде, привычку опускать глаза прежде, чем собеседник успеет их встретить, и особенную поспешность, с какою человек этот складывал руки для молитвы.
— Мир дому сему, — произнёс он, остановившись у порога.
— И вам мир, добрый человек, — ответила хозяйка. — Входите.
Путник поклонился.
— Да воздаст вам Господь за милосердие, сударыня. Я уже не чаял увидеть человеческого жилища.
— В такую ночь человек радуется всякой кровле.
— Истинно так.
— Подойдите к огню. Вы, должно быть, продрогли.
Он приблизился к камину и протянул к нему руки.
На лице его появилось выражение такого глубокого облегчения, что старуха некоторое время наблюдала за ним с явным сочувствием.
— Матьё, — сказала она, — принеси гостю сухое покрывало и чашу подогретого вина.
— Благодарю, сударыня, — поспешно произнёс путник. — Вы оказываете мне милость, которой я не заслужил.
— Отчего же не заслужили?
Он смутился.
— Я хотел сказать... Я ведь совершенно вам незнаком.
— И что из того?
— Ничего, сударыня. Простите.
Женщина слегка улыбнулась.
— Не следует просить прощения за каждое слово, добрый человек. Иначе к старости у вас не останется времени ни на что другое.
Пилигрим улыбнулся в ответ.
Матьё принёс вино.
Путник принял чашу обеими руками, согрел о неё пальцы и только после этого осторожно отпил.
— Далеко ли держите путь? — спросила хозяйка.
— Возвращаюсь от святого Иакова.
— Из Компостелы?
— Да, сударыня.
— Долгое путешествие.
— Долгое. Но Господь даровал мне силы.
— По обету ходили?
— По обету.
— Давно ли дали его?
Путник помолчал.
— Много лет назад.
— Стало быть, долго собирались исполнить.
— Не всякий обет возможно исполнить тотчас.
— Верно.
Она немного помолчала.
— А что заставило вас дать его?
Пилигрим опустил глаза на чашу.
— Горе, сударыня.
— Простите. Я не хотела тревожить вашу память.
— Нет, нет, — поспешно возразил он. — Вы ни в чём не виноваты.
Старуха вновь посмотрела на него.
— Вы удивительно часто говорите о вине.
Путник попытался улыбнуться.
— Быть может, это привычка странствующего человека. В дороге приходится просить о многом.
— И получать отказы?
— Случается.
— Что ж, здесь вам не откажут.
Она повернулась к слуге.
— Приготовь комнату в восточном крыле.
— Слушаюсь, госпожа.
— И велите принести хлеба.
Пилигрим вновь поклонился.
— Да благословит вас Господь.
— Благословение Его необходимо нам всем, — ответила женщина.
И более ни о чём его не спрашивала.
Не прошло и получаса, как у ворот снова раздался стук.
На сей раз он был громок, настойчив и сопровождался такими отчаянными возгласами, что даже пилигрим невольно улыбнулся.
— Эй, добрые люди! Отворите, ради всех святых! Ежели у вас есть хоть капля христианского милосердия, не заставляйте человека превращаться в рыбу!
Матьё поспешил к воротам.
Вскоре в залу вошёл плотный мужчина лет пятидесяти, в добротном дорожном кафтане, отороченном потемневшим от влаги мехом. Его круглое лицо, короткая ухоженная борода и живые тёмные глаза свидетельствовали о человеке, привыкшем пользоваться земными благами и не находившем в этом ничего предосудительного.
— Господи помилуй! — воскликнул он, снимая мокрую шапку. — Да коли бы сам Ной нынче отправился в путь, и тот, пожалуй, пожалел бы, что оставил ковчег на суше!
— Надеюсь, господин, вам не пришлось плыть? — спросила хозяйка.
— Ещё немного, сударыня, и мой мул начал бы искать себе жабры!
Он поклонился с учтивостью, несколько преувеличенной, но оттого не менее приятной.
— Гийом Ларош, торговец серебром, к вашим услугам. И позвольте прежде всего засвидетельствовать, что ваш дом представился мне в эту ночь не иначе как райскими вратами.
— Вы слишком любезны, господин Ларош.
— Нисколько, сударыня! Человек, который провёл последние четыре часа под дождём, способен отличить рай от ада лучше любого богослова.
— В таком случае входите и грейтесь.
— С величайшим удовольствием.
Он направился к камину, но на полпути остановился и обернулся к слуге.
— Послушай, добрый человек, сундук мой поставь непременно в сухом месте. Там серебро, а серебро, хотя и не боится воды, весьма не любит небрежного обращения.
— Будет исполнено, господин.
— И мула накорми. Бедная тварь заслужила нынче ужин не меньше своего хозяина.
Матьё поклонился.
Торговец уселся в кресло и вытянул ноги к огню.
— Ах, благодать! — произнёс он. — Право, за одно только это тепло я готов пожертвовать добрую серебряную монету.
— Не стоит, — заметила хозяйка. — Дрова у нас собственные.
— Тем лучше! — весело отозвался Гийом. — Значит, монета останется при мне.
Пилигрим улыбнулся.
Торговец тотчас обратился к нему:
— А вы, добрый человек, должно быть, странник?
— Пилигрим.
— Издалека?
— Из Компостелы.
— Ого! Немалый путь. И что же, нашли там то, чего искали?
Путник несколько замешкался.
— Я ходил исполнить обет.
— Ну, это другое дело. Обет — вещь серьёзная. Я вот однажды поклялся больше не давать денег взаймы одному генуэзцу и, представьте, сдержал слово до нынешнего дня.
Он громко рассмеялся.
— Простите, — добавил он, заметив сдержанность собеседника. — Я человек мирской, и мысли мои редко поднимаются выше земных забот.
— Земные заботы также посылаются нам Господом, — тихо сказал пилигрим.
— Совершенно справедливо! Особенно забота о том, чтобы не умереть с голоду.
Гийом взял предложенную ему чашу вина.
— За здоровье хозяйки этого дома!
Он выпил и с явным удовольствием облизнул губы.
— Превосходное вино. Признаюсь, сударыня, не ожидал встретить столь добрый погреб в этих местах.
— Погреб старше меня, господин Ларош.
— Тогда, несомненно, он заслуживает уважения.
— Старость сама по себе ещё не заслуживает уважения.
Торговец поднял брови.
— Как же так?
— Бывает, что человек стареет, не становясь лучше.
Гийом рассмеялся.
— Сударыня, если бы люди непременно становились лучше с годами, мир давно превратился бы в монастырь.
— А разве монастыри населены одними праведниками?
— Не знаю, сударыня. Но, надеюсь, нынче нам не придётся это проверять.
Едва он произнёс последние слова, как со двора донёсся новый голос.
— Отворите, ради милосердия Христова! И пусть Господь простит мне всё, что я успел наговорить этой проклятой дороге!
Гийом захохотал.
— Вот, сударыня! Кажется, само Провидение решило ответить на мой вопрос.
Третьим гостем оказался монах.
Он был невысок, чрезвычайно тучен и столь румян, что лицо его даже после долгого пребывания под дождём сохраняло цвет спелого яблока.
Коричневая ряса, подпоясанная грубою верёвкою, туго обтягивала его обширный живот. Маленькие живые глаза весело поблёскивали из-под густых седых бровей, а крупный нос, слегка красноватый на кончике, свидетельствовал о давней дружбе его обладателя с виноградною лозою.
— Мир вам, добрые христиане! — возгласил он, переступая порог. — И да простит мне Всевышний те слова, которыми я приветствовал ваш двор!
— Боюсь, святой отец, — заметил Гийом, — нынче у Господа прибавится работы.
— А ты, сын мой, не тревожься о Господних трудах, — немедленно отвечал монах. — Он управился с сотворением мира за шесть дней, уж как-нибудь управится и с моим языком.
Торговец расхохотался.
Даже хозяйка улыбнулась.
Монах поклонился ей с неожиданной для его грузной фигуры ловкостью.
— Брат Мартин, недостойный служитель Господень, к вашим услугам, сударыня.
— Добро пожаловать, святой отец.
— Ах, если бы вы знали, сколь сладостно звучат эти слова для человека, который последние три часа мечтал только о сухих башмаках и горячем вине!
— И то и другое найдётся.
— Тогда, сударыня, вы совершаете дело истинно христианское.
Он подошёл к камину и, прежде чем сесть, с наслаждением протянул к огню обе руки.
— Слава Богу! — произнёс он. — Ещё немного, и я начал бы подозревать, что Господь решил испытать меня прежде Страшного суда.
— А разве испытания не полезны для души? — спросил пилигрим.
— Полезны, сын мой, полезны. Но я всегда полагал, что душа могла бы совершенствоваться и при несколько более сухой погоде.
Гийом вновь рассмеялся.
— Святой отец, вы человек по моему сердцу.
— Надеюсь, сын мой, сердце твоё достаточно просторно, ибо я занимаю немало места.
Монах опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его тяжестью.
— Вот видите, — заметил он. — Даже мебель не всегда готова к встрече с человеком Божьим.
Хозяйка велела подать ещё вина.
Брат Мартин принял чашу, перекрестился и отпил с таким выражением благоговения, что Гийом не удержался от замечания:
— Сдается мне, святой отец, вы цените доброе вино едва ли не выше молитвы.
— Напротив, сын мой. Я ценю его именно потому, что оно располагает к молитве.
— Неужели?
— Несомненно. После первой чаши человек благодарит Господа за Его щедрость. После второй — за Его милосердие. После третьей...
— Что же после третьей?
— После третьей, сын мой, лучше предоставить молитву ангелам.
Смех торговца разнёсся под высокими сводами.
Пилигрим тоже улыбнулся.
И даже старуха, до сих пор сохранявшая почти неизменное выражение лица, тихо рассмеялась.
Но когда смех утих, она спросила:
— Давно ли вы приняли монашеский обет, святой отец?
Мартин поставил чашу.
— О, сударыня, так давно, что иной раз мне кажется, будто я родился уже в рясе.
— Стало быть, вы провели в обители почти всю жизнь?
— Почти всю.
— И счастливы?
Вопрос этот был задан без особенного нажима, однако монах почему-то не ответил тотчас.
— Счастлив? — повторил он. — Странное слово для человека моего звания.
— Отчего же?
— Мы ведь не ради счастья вступаем в монастырь.
— А ради чего?
— Ради спасения души, сударыня.
— И удалось вам её спасти?
Мартин посмотрел на хозяйку.
На одно короткое мгновение с лица его исчезло весёлое выражение.
Но он тотчас улыбнулся.
— Ах, сударыня! Ежели бы я знал ответ на этот вопрос, то, пожалуй, не нуждался бы более ни в монастыре, ни в исповеди.
— Верно, — согласилась старуха.
Она не стала продолжать разговор.
И брат Мартин, очевидно обрадованный этим, вновь обратился к торговцу.
Последними прибыли два рыцаря Храма.
Когда Матьё распахнул перед ними дверь, в залу вместе с холодным воздухом ворвался шум дождя, а пламя единственной свечи впервые за весь вечер заметно дрогнуло.
Оба рыцаря были в дорожных плащах, на которых темнели красные кресты ордена.
Старший, человек лет сорока, высокого роста и крепкого сложения, имел суровое, обветренное лицо, над левою бровью которого тянулся старый рубец. Волосы его уже начинали седеть на висках, но держался он прямо и с той сдержанною уверенностью, какая свойственна людям, привыкшим повелевать.
Младший был стройнее, темноволос и значительно спокойнее лицом. Взгляд его серых глаз казался задумчивым, а движения отличались некоторою осторожностью, словно он привык прежде обдумывать каждый свой поступок.
Старшего звали брат Рено де Вилье, младшего — брат Этьен де Морне.
Оба направлялись к одному из домов ордена, но, сбившись с дороги после разлива ручья, вынуждены были искать ночлег.
При виде рыцарей брат Мартин поднялся.
— Господа братья! — воскликнул он. — Вот уж кого не ожидал встретить в столь забытой Богом стороне!
— Нет мест, забытых Господом, святой отец, — сухо ответил Рено.
Монах тотчас развёл руками.
— Разумеется, разумеется. Это я по слабости языка.
— Язык ваш, по-видимому, здоровее всего остального, — заметил торговец.
Мартин довольно рассмеялся.
Рено, однако, не улыбнулся.
Он подошёл к хозяйке и почтительно поклонился.
— Благодарим вас за приют, сударыня. Если наше присутствие причинит вам неудобство, мы удовольствуемся местом в конюшне.
— В моём доме найдётся кровля и для рыцарей, и для их коней.
— Вы весьма милостивы.
— Вовсе нет. Просто я слишком стара, чтобы отказывать людям в том, что сама уже не в силах употребить.
Этьен поклонился.
— Да вознаградит вас Господь.
Женщина посмотрела на него.
— Вы молоды, господин рыцарь.
— Мне тридцать три года, сударыня.
— Тридцать три, — повторила она. — Прекрасный возраст.
— Вы находите?
— В эти годы человек уже успевает узнать, что такое жизнь, но ещё надеется, что сумеет понять её.
Этьен слегка улыбнулся.
— Боюсь, сударыня, я пока не преуспел ни в том ни в другом.
— Тем лучше для вас.
Рено бросил на него короткий взгляд.
— Брат Этьен слишком склонен к размышлениям, — заметил он.
— А разве размышление есть недостаток? — спросила хозяйка.
— В меру — нет.
— А сверх меры?
— Сверх меры оно мешает действовать.
Старуха кивнула.
— Бывает и так.
Она указала рыцарям места возле огня.
Матьё принял их мокрые плащи.
Некоторое время в зале слышались лишь потрескивание поленьев да приглушённые голоса гостей, постепенно знакомившихся друг с другом.
Никто не заметил, что, прежде чем вновь опуститься в кресло, хозяйка на мгновение задержалась возле стола и посмотрела на семь расставленных приборов.





«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным».
— Евангелие от Луки, 8:17



Глава вторая


О добром ужине, человеческом достоинстве и некоторых неудобствах, сопряжённых с обладанием совестью


Ужин подали вскоре после того, как рыцари успели согреться и привести себя в порядок.
Матьё вместе со старой кухаркой, редко показывавшейся в большой зале, подал жареного каплуна, блюдо тушёной репы с луком, большой каравай хлеба, сыр, орехи и два кувшина вина.
Хозяйка предложила гостям занять места за столом.
Рыцари, по обычаю своего ордена, держались сдержанно, пилигрим был молчалив.  Брат Мартин, напротив, не скрывал удовольствия при виде ужина, а торговец немедленно принялся расхваливать щедрость дома.
— Признаюсь, сударыня, — сказал он, — я ожидал найти здесь самое большее кусок чёрствого хлеба и солому для ночлега. Но вижу, что Господь вознаграждает человека за терпение.
— Вы, должно быть, немало терпели сегодня, — заметила хозяйка.
— Столько, что заслужил бы по меньшей мере место среди мучеников.
— Мученики, сын мой, — вмешался Мартин, — обыкновенно не требуют к ужину второго кувшина вина.
— Оттого, святой отец, что не все они были столь предусмотрительны, как я.
— Ах ты, грешная душа!
Монах добродушно погрозил ему пальцем.
Гийом рассмеялся.
За столом установилась та приятная непринуждённость, которая нередко возникает между совершенно незнакомыми людьми, когда за окнами бушует непогода, а внутри тепло, светло и имеется достаточно пищи.
Даже Рено, поначалу державшийся несколько отчуждённо, постепенно смягчился.
Говорили о дорогах, о ценах на зерно, о недавних распрях между местными сеньорами, о трудностях морской торговли и о том, сколь редко встречаются теперь добрые постоялые дворы.
Гийом рассказал, как однажды в Генуе его пытались обмануть при взвешивании серебра.
— Представьте, господа, — говорил он, — человек этот клялся всеми святыми, будто весы его безупречны, между тем как гиря была тяжелее положенного едва ли не на треть!
— И что же вы сделали? — спросил Этьен.
— Что сделал? Потребовал других весов.
— А если бы он отказался?
— Тогда, господин рыцарь, я отказался бы от сделки.
— Стало быть, вы не пожелали терпеть обмана.
— Разумеется.
— Даже малого?
— Малого обмана, сударь, не существует, когда речь идёт о серебре.
Этьен улыбнулся.
— Любопытно.
— Что именно?
— Вы строго судите человека, который хотел обмануть вас при взвешивании серебра.
— А как же иначе?
— Нет, я не спорю. Просто подумал, что люди вообще особенно чувствительны к несправедливости, когда она совершается против них самих.
Гийом поднял брови.
— А разве это не естественно?
— Несомненно.
— Тогда о чём же говорить?
— О том, что естественное не всегда бывает справедливым.
Торговец усмехнулся.
— Ого! Вижу, господин рыцарь, вы любите рассуждать.
— Иногда.
— Тогда позвольте и мне порассуждать. Вы говорите, что человек особенно чувствителен к несправедливости, когда сам от неё страдает. Но разве не потому он и чувствителен, что знает её цену?
— Быть может.
— А если знает, то имеет право защищаться.
— Разумеется.
— Вот видите! Мы уже согласились.
— Не вполне.
— Почему же?
Этьен помолчал.
— Потому что человек, знающий цену собственной боли, далеко не всегда признаёт такую же цену за болью другого.
Гийом некоторое время смотрел на него.
Потом рассмеялся.
— Господин рыцарь, вы рассуждаете так, словно всякий торговец обязан прежде заключения сделки подумать, не станет ли от неё печально его сопернику.
— Я вовсе не это имел в виду.
— А мне показалось именно это.
— Вы ошиблись.
— Возможно. Но, видите ли, я слишком долго занимался торговлей, чтобы не усвоить одной простой истины: если человек сам не позаботится о себе, никто другой за него этого не сделает.
— А как же милосердие? — спросил пилигрим.
Гийом повернулся к нему.
— Милосердие? Прекрасная вещь, добрый человек. Особенно когда им пользуются за чужой счёт.
Брат Мартин рассмеялся.
— Осторожнее, сын мой! Ты рассуждаешь как человек, который готов продать даже собственную душу, если ему предложат хорошую цену.
— Отчего же, святой отец? — немедленно возразил Гийом. — Если уж речь зашла о моей душе, то и цену за неё, полагаю, назначать мне.
— Вот именно потому, что ты полагаешь её своей собственностью, дьявол и может однажды предложить тебе сделку.
— А если я откажусь?
— Тогда, быть может, спасёшься.
— А если соглашусь?
— Тогда пожалеешь.
— Непременно?
— Непременно.
Торговец отложил нож.
— Вот это, святой отец, мне всегда казалось самым странным в ваших наставлениях.
— Что именно?
— Ваша уверенность в том, что человек непременно должен сожалеть о дурном поступке.
Монах перестал улыбаться.
— А разве не должен?
— Должен — быть может. Но будет ли?
— Если совесть его не умерла.
— А если умерла?
— Тогда тем хуже для него.
Гийом пожал плечами.
— Отчего же хуже? Человек, не испытывающий угрызений совести, избавлен от весьма неприятного чувства. Следовательно, ему легче жить.
— Легче жить — ещё не значит лучше жить, — заметил Этьен.
— Для человека, которому нечего есть, это различие покажется весьма тонким.
— Вы всё возвращаетесь к голоду, — сказал Рено.
— Потому что, господин рыцарь, голод есть превосходный наставник.
— Не всегда добродетельный.
— Зато убедительный.
Рено отложил хлеб.
— Человек отличается от животного именно тем, что способен поставить долг выше своих потребностей.
— Прекрасно сказано! — воскликнул Гийом. — Но позвольте узнать, господин рыцарь, случалось ли вам голодать?
— Случалось.
— По-настоящему?
Рено посмотрел на него холодно.
— Я провёл немало лет за морем.
— Не сомневаюсь. Но всё же голод в походе и голод человека, у которого нет ни дома, ни ремесла, ни надежды, — не одно и то же.
— Страдание не даёт права на бесчестие.
— А честь даёт право на страдание?
— Если потребуется.
— На своё?
— И на своё.
Гийом наклонился вперёд.
— А на чужое, господин рыцарь?
Рено нахмурился.
— Не понимаю вопроса.
— Я спрашиваю, вправе ли человек ради собственной чести подвергнуть страданию другого?
— Честь не требует несправедливости.
— Неужели?
— Нет.
— Тогда, должно быть, мы с вами живём в разных мирах.
Он усмехнулся и взял чашу.
Этьен всё это время смотрел на старшего рыцаря.
— Бывают случаи, — произнёс он негромко, — когда человек принимает за честь одно лишь желание сохранить доброе имя.
Рено повернулся к нему.
— Вы опять за своё, брат Этьен?
— Простите?
— За рассуждения, которым нет конца.
— Я лишь продолжаю разговор.
— Разговор, — сухо ответил Рено, — не должен превращаться в праздное сомнение относительно всякого долга.
Этьен опустил глаза.
— Да, брат Рено.
Монах, желая переменить предмет беседы, громко кашлянул.
— Господа, право, вы рассуждаете столь сурово, словно все мы уже предстали перед небесным Судиею. Между тем перед нами превосходный каплун, а за окнами такая непогода, что, по моему разумению, лучше благодарить Господа за ужин, нежели разбирать человеческие прегрешения.
— Святой отец прав, — сказал Гийом. — И я охотно последую его совету.
Он протянул руку к блюду.
Но хозяйка, до сих пор почти не участвовавшая в разговоре, неожиданно произнесла:
— А всё же господин Ларош задал любопытный вопрос.
Все посмотрели на неё.
— Какой именно, сударыня? — спросил Рено.
— Вправе ли человек ради собственного блага причинить страдание другому?
— Я говорил о чести, — заметил торговец.
— Разве честь не благо?
Гийом улыбнулся.
— Для рыцаря, несомненно.
— А богатство — для торговца?
— Разумеется.
— Спасение души — для монаха?
Мартин почтительно склонил голову.
— Превыше всего, сударыня.
— Исполнение обета — для пилигрима?
Странник тихо ответил:
— Да.
Старуха посмотрела на Этьена.
— А для вас, господин рыцарь?
Он несколько замешкался.
— Верность данному слову.
— Что ж, — сказала хозяйка. — Стало быть, каждый из вас знает, ради чего готов терпеть лишения.
Она взяла со стола кубок с водой.
— Остаётся только выяснить, кто будет терпеть их вместе с нами.
Никто не ответил.
Слова были сказаны спокойно, однако каждый, казалось, отнёс их к чему-то своему.
Первым оправился Гийом.
— Сударыня, — воскликнул он, — если вы продолжите в том же духе, я начну подозревать, что мы попали не в замок, а в школу богословия!
— Тогда вам придётся уплатить за обучение, — заметил Мартин.
— Вот уж нет! Я привык получать деньги, а не отдавать их.
— Стало быть, спасение вашей души обойдётся недёшево.
— Не тревожьтесь, святой отец. Если дьявол вздумает купить её, я ещё поторгуюсь.
Все рассмеялись.
Даже Рено позволил себе лёгкую улыбку.
И разговор, казалось, вновь обрёл прежнюю непринуждённость.
Однако Этьен более не принимал в нём участия.
Он сидел, глядя на пламя свечи, и думал о чём-то своём.
А старуха, заметив это, ничего не сказала.
Когда ужин окончился, Матьё убрал блюда и принёс ещё один кувшин вина.
Буря за окнами не утихала.
Время близилось к полуночи, но никто не выказывал желания расходиться. Отчасти тому способствовало вино, отчасти — тепло камина, а ещё более — то странное расположение духа, какое овладевает людьми, надолго отрезанными непогодою от остального мира.
Гийом достал из дорожного мешочка пару игральных костей.
— Ну что ж, господа! — произнёс он. — Раз уж Господь соблаговолил собрать нас под одной кровлей, не угодно ли скоротать остаток ночи за невинным развлечением?
Рено нахмурился.
— Нам запрещены игры на деньги.
— А кто говорит о деньгах? — возразил торговец. — Разве я предложил вам поставить на кон орденские владения?
Мартин рассмеялся.
— Не искушай рыцарей, сын мой. Они и без тебя ведут нелёгкую борьбу с дьяволом.
— Тогда пусть дьявол нынче отдохнёт.
Гийом подбросил кости на ладони.
— Можно играть без ставок.
— В таком случае, — заметил Этьен, — не вижу, ради чего бросать кости.
— Ради удовольствия, господин рыцарь!
— Удовольствие бывает различным.
— Ах, вот опять философия!
Торговец сокрушённо развёл руками.
Старуха улыбнулась.
— Если господа не желают играть на деньги, можно избрать другое развлечение.
— Какое же, сударыня? — спросил Мартин.
— Рассказывать истории.
— Истории? — оживился монах. — О, в таком случае я готов говорить до самого рассвета!
— В этом-то я и не сомневаюсь, святой отец, — заметил Гийом.
— У меня есть одно условие, — продолжала хозяйка.
— Какое?
— Пусть всякий расскажет случай, который заставил его однажды задуматься о человеческой природе.
— Случай из собственной жизни? — спросил пилигрим.
— Не обязательно. Можно рассказать и то, что довелось услышать от других.
— А если история окажется вымышленной? — поинтересовался Гийом.
Старуха посмотрела на него.
— Тогда, быть может, она всё равно скажет о рассказчике больше, нежели ему хотелось бы.
Торговец рассмеялся.
— Сударыня, вы опасный собеседник!
— Напротив. Я всего лишь старая женщина, которой редко случается принимать гостей.
— Но кто же начнёт? — спросил Мартин. — Если предоставить выбор мне, боюсь, остальные не успеют и рта раскрыть.
— В таком случае, святой отец, — отвечала хозяйка, — предоставим выбор случаю.
Она указала на кости, которые Гийом всё ещё держал в руке.
— Пусть каждый по очереди бросит эти кости. Кому выпадет меньше очков, тот и начнёт. А если двое получат одинаковый наименьший результат, пусть бросят ещё раз.
— Превосходно! — воскликнул торговец. — Надеюсь только, что удача избавит меня от необходимости начинать: чужие истории я предпочитаю собственным.
— Отчего же? — спросила старуха.
— Оттого, сударыня, что о чужой жизни можно судить, не опасаясь возражений свидетелей.
— А разве о собственной жизни мы всегда рассказываем без утайки?
Гийом усмехнулся, но отвечать не стал.
Он встряхнул кости в ладонях и бросил их на дубовый стол.
Они прокатились между чашами и остановились возле подсвечника.
Остальные последовали его примеру.
Когда все пятеро бросили кости, выяснилось, что наименьшее число очков выпало самому Гийому.
— Вот уж неблагодарная судьба! — воскликнул он. — Я предложил развлечение, а теперь первым должен за него расплачиваться!
— Неужели вам нечего рассказать? — спросил Этьен.
— Напротив, господин рыцарь. Мне есть что рассказать. Но я не уверен, что моя история придётся вам по вкусу.
— Тем любопытнее её услышать, — заметила хозяйка.
Гийом собрал кости и убрал их обратно в дорожный мешочек.
— Ну что ж! Раз уж мне досталась честь начинать, я расскажу вам одну историю, случившуюся много лет назад на море.
— О кораблекрушении? — спросил Мартин.
— Нет, святой отец.
— О пиратах?
— И не о пиратах.
— Тогда о чём же?
Гийом улыбнулся.
— Об одном бедном человеке, которому судьба однажды предоставила возможность сделаться богатым.
Рено сложил руки на груди.
— И воспользовался ли он ею?
— Воспользовался, господин рыцарь.
— Честным образом?
Торговец некоторое время смотрел на него.
Потом медленно произнёс:
— А вот об этом, пожалуй, и стоит поговорить.
Он подбросил в камин полено, дождался, пока пламя разгорится, и начал свой рассказ.