Знаки

Его держали за руки, не сдавливая, но достаточно прочно, чтобы он не мог сдвинуться с места, пока четверо в серых ризах наносили на его грудь и лоб неизвестные знаки, и каждый знак горел, хотя огня в комнате не было, а свет исходил лишь от трех свечей, поставленных в нишах стены, выложенной серым камнем, так что даже шорох ткани казался слишком громким, и он чувствовал, как знаки проникают глубже кожи, в мышцы, в кости, как будто они не наносились, а прорастали изнутри, и когда последний знак был наложен, четверо отступили, и комната опустела, если не считать его самого и проема в стене, который был не дверью, а лишь отверстием, ведущим вниз, по лестнице из того же серого камня, и он пошел, потому что оставаться было нельзя, а возвращаться назад — в ту комнату, где знаки продолжали гореть, — значило бы прервать то, что началось еще до того, как он вошел в этот дом, и лестница уходила вглубь, ниже уровня земли, ниже подвалов и погребов, в место, где воздух был густ и тяжел, как вода, и каждый шаг отдавался в стенах, и он шел, не оглядываясь, хотя за его спиной раздавался звук, похожий на шепот или на шорох крыльев, и он не мог различить, был ли это отдельный звук или лишь эхо его шагов.

Он вошел в первый зал, где стены были увешаны тканями от потолка до пола, и каждая ткань была окрашена в свой цвет — не яркий и не тусклый — и за каждой тканью скрывался проход, и он должен был выбрать, через какую пройти, и когда он коснулся первой ткани, она отозвалась звуком, похожим на голос, и голос произнес имя, которого он никогда не слышал, но которое узнал как свое, и он повторил это имя, и ткань расступилась, открывая следующий зал, где воздух был прохладнее, а свет — бледнее, и он шел через зал, не зная, сколько времени прошло, потому что здесь не было окон, и он не считал шаги, потому что каждый шаг был таким же, как предыдущий, и таким же, как следующий, и он шел, пока не достиг второй ткани, которая была тяжелее первой, и когда он коснулся ее, она не расступилась, а обернулась вокруг его запястья, и как рука потянула его вперед, и он пошел, не сопротивляясь, потому что сопротивление было бы бессмысленным, и ткань вела его через темноту, где он видел только свои руки, освещенные знаками на груди, которые теперь горели слабее, но не гасли, и он шел, пока ткань не отпустила его, и он оказался в третьем зале, где стоял каменный стол, а на столе стояла чаша, наполненная чем-то, что светилась изнутри, и он должен был выпить, потому что иначе не пройти дальше, и он выпил, и жидкость обожгла его изнутри — не так, как обжигает огонь, а так, как обжигает правда, когда она внезапно становится ясной, — и он почувствовал, как что-то внутри него меняется, как будто его внутренности перестраиваются, как будто его перерождают, и он отошел от стола, и знаки на его груди теперь горели сильнее, и он пошел к четвертому залу, где его ждали трое — уже не люди, но еще не боги, — и они не говорили, а лишь смотрели на него, и он смотрел на них, и в этом взгляде было что-то, чего нельзя было назвать ни признанием, ни осуждением, и он пошел дальше, мимо них, через проем в дальней стене, и этот проем вел вниз, по спирали, и спираль уходила так глубоко, что он начал сомневаться, существует ли поверхность, с которой он начинал, и не является ли эта спираль всем, что есть, и он шел по ней, пока не достиг дна, где не было дна, а было лишь пространство, открытое со всех сторон, и в этом пространстве висело другое небо — без звезд, луны и солнца, бескрайняя синева, простирающаяся во всех направлениях, — и в этой синеве парил корабль, сотканный из света и тени, и корабль ждал его, и он поднялся на борт, и судно поплыло, и он лежал на палубе, глядя в синеву, и знаки на его груди теперь горели так ярко, что он почти не видел ничего другого, и он чувствовал, как его тело становится легче, словно из него вытекает кровь, и оно наполняется чем-то иным, эфирным, и он не знал, было ли это смертью или рождением, и не хотел знать.

Корабль плыл долго — и он лежал, не двигаясь, пока знаки на его груди не начали петь, — тончайшей вибрацией, которую он чувствовал в костях, и песня была о том, что он уже не тот, кем был, и еще не тот, кем станет, и он лежал и слушал, пока корабль не пристал к берегу, точнее, — к  краю того, что не имело края, и он сошел на него, и перед ним возникла башня, высеченная из единого камня, без окон, без дверей, без фундамента, парящая в пустоте, и он подошел к башне, и стена расступилась перед ним, и он вошел внутрь, и внутри башни не было комнат, а было лишь одно большое пространство, заполненное двенадцатью занавесами, ниспадающими от потолка до пола, и каждый занавес был своего цвета, и каждый скрывал за собой не комнату, а состояние, и он должен был пройти через все двенадцать, и он начал с первого, и первый занавес был зыбким, как пелена предрассветного сна, и он прошел через него, и второй был плотным, как слежавшийся за века пепел, и он прошел через него, и третий был тяжелым, как застывшая в жилах ртуть, и он прошел через него, и четвертый был невесомым, как тень от птичьего крыла, и он прошел через него, и пятый был студеным, как свет умершей звезды, и он прошел через него, и шестой был жгучим, как расплавленная в тигле медь, и он прошел через него, и седьмой был вязким, как растопленная на углях мирра, и он прошел через него, и восьмой был прозрачным, как слеза прозревшего слепца, и он прошел через него, и девятый был темным, как нутро нерасколотого камня, и он прошел через него, и десятый был слепящим, как белизна прокаленной соли, и он прошел через него, и одиннадцатый был безмолвным, как пустота по ту сторону бьющегося сердца, и он прошел через него, и двенадцатый был гулким, как вулкан под толщей глубокой воды, и он прошел через него, и каждый занавес отзывался своим звуком, цветом, именем, и он произносил имена, которые приходили к нему из ниоткуда, не зная, где он берет эти имена и зачем они нужны, и он прошел через двенадцатый занавес, и за ним не было ничего — ни стены, ни пола, ни потолка, — а лишь одна мембрана, висящая в пустоте, и за нею — нечто, чего нельзя было увидеть глазами, а можно было лишь почувствовать кожей, и он подошел к мембране, и она была тонкой, но прочной, как сталь, и он знал, что должен пройти через нее, но не знал как, и тогда он вспомнил о знаках на своей груди, и нажал пальцем на один из них, и знак вспыхнул, и он коснулся мембраны, и мембрана не порвалась, а приняла знак, как лоно принимает семя, и он нажал на второй знак, и на третий, и на четвертый, и мембрана начала меняться, становиться плотнее и одновременно прозрачнее, и он не знал, правильно ли поступает, и он нажал на последний знак, и мембрана растворилась, не оставив следа, и за нею не было ничего — ни света, ни тьмы, ни пространства, ни времени, — и он шагнул вперед, или остался на месте, или повернулся назад, и он не знал, правильно ли он поступил, и не знал, будет ли это иметь значение.