Fierte

          Ce serait la vie franсaise, le sentier de l’honneur !
          Arthur Rimbaud

Помню времена, когда дикие волны бережно баюкали тебя в колыбели древнейшего из океанов. Дыхание жизни ещё не коснулось мира, земля была безвидна и пуста, а небосвод пока не обрёл цвета. Ты была единственным существом во Вселенной, её вдохновением, её изобилием сердца. Ты улыбалась во сне, одетая в одно лишь лёгкое кружево морской пены, сотканное неким взбалмошным духом из капель первородной крови, ненароком упавшей в воду.

Ты была старшей сестрой Красоты: упоминания об этом бесследно исчезли сразу после начала Истории. Античные манускрипты, иссечённые огненными хлыстами молний, свитки папируса, впитавшие пот и слёзы рабов фараона, глиняные таблички, ставшие пылью в следах Гильгамеша. Но истина недосягаема для времени. Твои черты ничем не уступали самой Красоте, тело твоё было так же грациозно и безупречно, а кожа благоухала тончайшими ароматами райских цветов. Лишь твоих губ касалась едва уловимая тень Сомнения, а в твоих глазах нашли своё убежище Мудрость и Печаль. Ты была так прекрасна, и я полюбил тебя.

Когда-то имя твоё не содержало в себе ни единого звука: оно значило не больше, чем шелест дождевых капель о кроны деревьев. Неосознанная и неосязаемая, ты была невесомее птичьей немоты; но все нимфы и духи леса с нетерпением ждали твоего возвращения, даже если ты покидала их совсем ненадолго. Они встречали тебя светлой радостью наступившего дня, они устраивали в твою честь празднества и сказочные пиры, и солнечный нектар жизни весело плескался в нефритовых кубках.

Минули тысячелетия. Тебя шельмовали как мать грехов, как дьявольское вожделение, и гнали тебя отовсюду, куда бы ты ни пришла: одинокая, изнывающая от голода и жажды, со сбитыми в кровь ногами, беззащитная и непорочная. Ради них ты облачила золото своих волос в грязь и пепел, ты робко простирала руки к равнодушной заре, и её тлеющие угли были твоей постелью. Но всё было напрасно, ибо в их жилах текла шакалья кровь, и они только выли и улюлюкали в ответ, и швыряли в тебя камни, и в тысячный раз скармливали тебя львам.

Это было твоим проклятьем; это и стало нашим откровением. Мы занимались любовью на раскалённом песке Колизея: я помню жар твоего тела, он обвивал меня, пронзал насквозь и возносил к небесам упоения; я сливался с ним в одно целое, искрящееся, невыразимое, и каждый мой атом трепетал в унисон с твоим горячим дыханием. Вдвоём мы могли бы подарить жизнь танцующему Богу; все созвездия мира сплелись в симфонию сердца, и мы читали её наизусть друг другу. В четыре руки мы кропотливо строили храм, зная наперёд, что Герострат сожжёт его дотла, – но это было наше подношение звёздам. О, это сладкое страдание...

А эпохи всё ускоряли свой бег; в конце концов они всегда разделяли нас, ведь отпущенный мне срок так ничтожен, так непозволительно краток. Ты взрослела и крепла, ты набиралась сил, ты преисполнилась горечью, любовью и одиночеством. Всесокрушающая, безудержным потоком ты стремительно проносилась по увядающей земле, очищая её от скверны невежества и кровожадных племенных традиций. Ты опустошала злобные поселения дикарей, сметая на пути всё иссохшее и отмершее, всё косное, отдавшееся упадку и боготворящее собственную слабость. Наконец, ты обернулась вулканом, и безымянный поэт с окраины Помпеев никогда в своей жизни не видел ничего прекраснее тебя в тот день… Я хотел навечно остаться в твоих объятиях – и ты милостиво исполнила моё желание.

Ты была тем пламенем, что закалило твёрдые ладони Прометея; орёл рассказал мне об этом, когда я размышлял о Предназначении. О да, я вспомнил: именно ты была подлинным солнцем Просвещения, пробившимся сквозь глухое темновековье крохотными огоньками свеч и лучин, ты была Озарением. Уползала в летописи постылая мгла догматов и предопределений; суровый горизонт разомкнулся, обмяк, он перестал быть лезвием гильотины. Забрезжил рассвет воли. Но наши самые сокровенные помыслы обретали всё более причудливые, всё более пугающие формы. Не твоя вина, что из всех дорог нас так влечёт ведущая к пропасти. Ведь никогда, никогда на земле не существовало ничего божественнее твоего света: бесчисленные луга и поля грезили о твоих объятьях, чтобы снова и снова родить без счёту вереск, пшеницу и клевер…

Чтобы стать золой.

В яростном исступлении ты обратилась бешеным зверем, сумевшим перегрызть собственную цепь. Бросаясь с континента на континент, разрывая плоть времён, он дробил острыми зубами стальные хребты скал, и выпивал огромные моря в один присест, и пожирал целые народы. Мироздание уже падало навзничь, растерзанное и обезображенное, – но внезапно всё стихло; морок растворился в воздухе. Отравленные надеждой, сквозь тьму и кровь мы плыли на звук твоего голоса, хватаясь за твою боль, как всякая новая жизнь хватается за материнские муки. Лишь в последний момент, на самом обрыве существования, твои заботливые руки успели нас подхватить… а потом ты исчезла.

Десятилетиями таинственные надсмотрщики правды и акушеры человечности с мёртвыми лицами вкрадчиво шептали, что ты покинула нас за ненадобностью, что тебя не было вовсе. Алчущие покоя и одержимые тишиной заливали уши расплавленным воском; но железо, единожды осознавшее собственный клич, уже никогда не замолкнет. В сердце мира тревожно заворочалась и зашевелила отрастающими щупальцами пробуждающаяся древняя жажда. А серебряный родник твоего животворящего света помутнел и зацвёл, в нём завелись личинки и паразиты: он стал источником слабости, и кого-то другую называют теперь твоим именем.

Её грубая кожа покрыта гноящимися струпьями, но молочные ванны и восточные благовония придают ей свежий и полнокровный вид во взглядах юнцов или слепых. Соблазняя первых, она обильно покрывает свой череп румянами из крови безголовых; ради вторых она обряжает обнажившиеся кости в звонкие золотые кандалы. Она выгуливает их на поводке, пьяно покачиваясь из стороны в сторону и выдавая свои немощь и уродство за изящный танец века. Но эхо прошлого стонами вырывается из её груди, ибо дряблые мускулы не в состоянии сдержать приступов бесплодного сожаления.

Годы неприкаянного стыда разъедали её зубы, как кислота, и больше ей не по силам звуки твёрдых сортов. Её выцветшие глаза остекленели, и беспризорное пространство ферментируется под мёртвой тяжестью её взора. Но могильщики не теряли времени даром, они обустроили уютную чумную яму. Лицемерные палачи раскаяния, судьи возмездия и лжесвидетели грехопадения заучивают свои речи; они приветственно хлопают друг друга по плечу, а молот философии равенства уже занесён над действительностью.

Она смертельно боится простыть и укуталась в радугу, учтиво кланяясь и представляясь редкой птицей из тёплых заоблачных гнёзд. Но её крылья давно одряхлели для полёта, а этот аляповатый цветастый шарф самообмана всё туже затягивают на её горле хитрые руки с шестью пальцами. Как в оберег вцепилась она в поблекшие акварели минувших дней – но лишь свободная воля истинного художника сможет заново наполнить пустоту смыслов, давно испитых и обесцененных. Её веки тяжелеют и слипаются для полуденного отдыха: она забыла, что сон разума рождает чудовищ.

А тускнеющее солнце заворожённо режет себя на куски и швыряет их огромной визжащей бородатой свинье. Бедные кварталы тонут в зыбучих сумерках, но из глубины ночи выныривает рогатый силуэт лунного демона, проглотившего звезду. По ту сторону горизонта грохочут сапоги зимних призраков, неупокоенных и свирепых солдат вечной мерзлоты. Безумствуя, западный ветер опустошает нивы и приносит голод; ветер с востока, напротив, хитёр и терпелив, его детище – мор.

А тёмные рукава скользят вдоль величественных залов Луврского дворца, высасывая один за другим каждый оттенок и слой завоеваний человеческого духа, добираясь до безжизненного льняного скелета. Стенающие пирамиды колотит дрожь; они взорвутся осколками в канун десяти казней. Бесформенный саван властно ложится на хрупкие плечи Красоты – и она в ужасе цепенеет, и под ним исходит морщинами и медленно крошится её прекрасное мраморное тело.

И только чёрный камень, пожирающий души, отразится в глазах Джоконды – и на губах её посмертной маской застынет улыбка Гуинплена.

…возвращайся, о Богиня! Позволь нам… вернуться к тебе.

Февраль 2026