Guzik pana Wiktoryna

(Текст на польском языке предоставлен без диакритических знаков из-за технических ограничений платформы)

Guzik pana Wiktoryna 
Gaweda 
Daniil Lazko 


Pan Wiktoryn Borkowski, Panie, swiec mu w niebie, 
mial pol wloki pod lasem, a herb ponad siebie. 
Dwor mu z jednego konca podpieral sie dragiem, 
a o przodkach rozprawial cale noce ciagiem. 

Przed jarmarkiem od switu chuchal na mosiadze, 
na guziki, jak biedak — na swoje pieniadze. 
Siedem zostalo; osmy zginal juz za dziada, 
a pusta dziurke ukryl w faldzie, jak wypada. 

Sygnet z herbem przecieral rekawem i slina, 
znal go lepiej niz miedze, co zarosla trzcina; 
wzial tez ode mnie siwka, choc byl juz nielmody, 
a w karczmie mu przy miodzie skladal rodowody. 

„Tylko, sasiedzie — mowi — przy ludziach, rzecz swieta, 
mowcie mi «jasnie panie», niech kazdy pamieta”. 
RuszyL. Bryczka trzeszczala, siwek parskal w bloto, 
a pan siedzial, jak gdyby wiozl pod soba zloto. 

Na jarmarku przy farze bloto po kolana, 
chlopi zyto przy wozach mierza korcem z rana; 
gdy wjechal pan Borkowski, z wiezy dzwon uderzyl: 
pozdejmowali czapki. On przez chwile wierzyl. 

W karczmie dymilo z pieca, pachnialo kapusta, 
mokrym drewnem, kozUchem i slonina tlusta; 
pod samym piecem, w kacie, gdzie najcieplej bylo, 
suszyl sie Ulas mlynarz, parowal az milo. 

„Ustapcie no, mlynarzu — rzekl glosem z wysoka — 
tu siadywal moj dziadek”. I zerknal spod oka. 
Ulas wstal, nie rzekl slowa, przesiadl sie do progu, 
gdzie drzwi skrzypia i ciagnie. Zostawil to Bogu. 

Potem „miodu! — zawolal — i to z lepszej beczki!” 
Lejzor kreda na belce dociagnal kreseczki; 
a belka nad szynkwasem, od zniw jeszcze, cala 
od panskich kresek siwa, jak pod sniegiem, stala. 

Jam mu, jak obiecalem, prawil „jasnie panie”, 
a Pacewicz od stolu chowal gebe w dzbanie; 
Lejzor klanial sie nisko: „Jak jasnie pan raczy”, 
lecz krede trzymal w palcach. Kreda swoje znaczy. 

Rozpowiadal o wlosciach gdzies pod Kojdanowem, 
a kto spytal o zyto, zbywal go polslowem. 
Ja zas wiem, ze mu zyto w snopach poczernialo 
i ze w skrzyni na gonty grosza nie zostalo. 

Ulas, wychodzac, rzucil: „Jedzcie, panie, gora, 
bo przy mlynie, na grobli, nie przejechac fura”. 
„Mnie, mlynarzu, nie uczcie, jak sie jezdzi traktem”. 
I wyszedl, jak wychodzi szlachcic z sadu z aktem. 

Zmierzchalo juz. Pod mlynem, na grobli przy stawie, 
kolo siadlo w kisielu az po piasta prawie. 
Siwek szarpnal raz, drugi, i trzasnela szprycha, 
a stary stoi w blocie i ciezko oddycha. 

Pan wolal: „Hej tam, ludzie!” Tylko szum od jazu. 
I stal (sam mi to wyznal), nie wlazl w nie od razu; 
patrzyl w zupan, w guziki, w buty wyczernione, 
jakby z karczmy patrzyly nan oczy zdziwione. 

Az tu swiatlo od mlyna: Ulas z synem, Jankiem; 
z dragiem ida przez bloto i swieca kagankiem. 
Nie wspomnial nic o karczmie ani o tej drodze, 
tylko w dlonie poplunal i zaklal, nie srodze. 

„Niech pan potrzyma swiatlo — rzekl Ulas — my sami”. 
Pan oddal je Jankowi, wlazl w kisiel z chlopami. 
Po lokiec w blocie rekaw, pan za szprychy chwyta, 
Ulas dragiem podwaza, siwek rwie z kopyta. 

Wyszlo kolo. Lecz guzik zgubil sie w tym blocie. 
Szukac? Nikt nie pomyslal przy takiej robocie. 
W mlynie Ulas do kola nowa szpryche wstawil, 
a pan siedzial na worku i nic juz nie prawil. 

Ulasowa mu chleba przyniesie i sera, 
a pan je i rekawem was sobie wyciera. 
„Com wam winien, Ulasie?” „Albo to rachunek? 
Na jarmark kiedys, panie, postawicie trunek”. 

W rok potem pan Borkowski (sam widzialem przecie) 
pod drzwiami, gdzie ciagnelo, siadl z groszem w kalecie. 
Lejzor zgiAl sie: „Co jasnie…” „Dwa miody” — rzekl krotko, 
a z Ulasem do zmroku gwarzyli cichutko. 

Odtad mial szesc guzikow, wygladal zabawnie, 
a obie puste dziurki nosil calkiem jawnie. 
A kto pytal, gdzie guzik, palcem w dziurke stukal: 
„Zostal pod mlynem” — mowil. I wiecej nie szukal. 


Tuapse, 25 pazdziernika 2026 r. 
; 
Analiza literacka 
1. Gatunek i tradycja 
„Guzik pana Wiktoryna” jest gaweda wierszowana, czyli opowiescia snuta przez narratora-gawedziarza, ktory mowi do sluchacza jak przy wieczornym stole. Utwor swiadomie nawiazuje do tradycji Wladyslawa Syrokomli (Ludwika Kondratowicza, 1823–1862), „lirnika wioskowego” litewsko-bialoruskiej prowincji, ktory uczynil z gawedy szlacheckiej gatunek o pelnoprawnej randze literackiej. Nie jest jednak pastiszem zadnego konkretnego utworu: fabula, postacie i puenta sa oryginalne, a z poetyki Syrokomli zaczerpnieto wylacznie cechy ogolne — swojskosc, serdeczna ironiE, znajomosc obyczaju i wspolczucie dla zwyklego czlowieka. 
Swiadomie wylaczono natomiast rejestr Mickiewiczowski: nie ma tu romantycznej wznioslosci, balladowej grozy ani narodowego patosu. W miejsce mitu pojawia sie anegdota, w miejsce monumentalnosci — obserwacja, w miejsce deklaracji — ludzka prawda drobnego zdarzenia. 

2. Narrator i perspektywa gawedziarska 
Narratorem jest starszy gospodarz z tej samej okolicy, sasiad bohatera. Nie jest bezstronnym kronikarzem: to on pozyczyl Wiktorynowi siwka i on w karczmie, zgodnie z obietnica, prawil mu „jasnie panie”. Nie stoi wiec ponad opowiadana historia, lecz bierze w niej udzial, a jego ironia zostaje zlagodzona wspoludzialem. 
Gawedziarz starannie odroznia to, co widzial, od tego, co zna z cudzej relacji. Scene na grobli zna od samego bohatera („sam mi to wyznal”), pozniejsze spotkanie w karczmie poswiadcza osobiscie („sam widzialem przecie”). Takie znaczniki zrodla sa typowe dla gawedy, lecz uzyto ich oszczednie: nie przerywaja toku opowiesci, tylko buduja wiarygodnosc pamieci. Jedyna dygresja narratora („Ja zas wiem, ze mu zyto w snopach poczernialo…”) nie jest komentarzem moralnym, lecz wiadomoscia, ktora zmienia sposob patrzenia na bohatera. 

3. Swojskosc i przedmiotowosc 
Swiat utworu jest materialny: wloka ziemi, dwor podparty dragiem, mosiezne guziki zupana, sygnet z herbem, pozyczony siwek, bryczka, korzec, szynkwas, belka pokryta kreskami kredy, gonty, grobla, jaz, szprycha z jesionu. Zaden z tych szczegolow nie jest dekoracja. Bloto „po kolana” na jarmarku zapowiada kisiel na grobli; belka siwa od kresek jest rachunkiem panskiej pychy; guzik staje sie osia calej kompozycji. 
Znaczenie nie jest wyglaszane, lecz przenoszone przez przedmioty i gesty. Jest to zasada bliska obrazkom obyczajowym Syrokomli: rzecz mowi o czlowieku wiecej niz opis jego charakteru, a krajobraz nie zdobi opowiesci, tylko stawia bohaterowi opor — droga utrudnia przejazd, kolo grzeznie, kon potrzebuje pomocy. 

4. Humor i ironia 
Komizm wynika z rozdzwieku miedzy wyobrazeniem Wiktoryna o sobie a jego polozeniem. Ma pol wloki ziemi, „a herb ponad siebie”; chucha na guziki „jak biedak — na swoje pieniadze”; pozyczonemu, niemlodemu siwkowi w karczmie „skladal rodowody”. Najsilniejszy efekt przynosi scena przy kosciele: gdy pan wjezdza na jarmark, z wiezy bije dzwon, ludzie zdejmuja czapki, a bohater „przez chwile wierzyl”, ze to dla niego. Wystarczy jedno zdanie, bez komentarza narratora. 
Podobnie dziala gra slow w scenie karczemnej. Lejzor klania sie nisko: „Jak jasnie pan raczy”, „lecz krede trzymal w palcach. Kreda swoje znaczy” — kreda zarazem cos znaczy i cos zaznacza, odnotowujac dlug. Humor nigdy nie jest wymierzony w biede: smiesznosc dotyczy pozorow, a nie ubostwa. 

5. Postacie 
Wiktoryn Borkowski nie jest karykatura zlego szlachcica. Jego pycha oslAnia wstyd: o przodkach mowi cale noce, lecz gdy ktos pyta o zyto, „zbywal go polslowem”, bo zyto poczernialo w snopach, a w skrzyni zabraklo grosza na gonty. Pozor jest dla niego obrona, nie okrucienstwem. Na grobli, zanim wejdzie w bloto, patrzy na zupan, guziki i buty, „jakby z karczmy patrzyly nan oczy zdziwione” — do konca gra przed nieobecna widownia. Tym wieksza wage ma chwila, w ktorej oddaje swiatlo Jankowi i wchodzi w kisiel razem z chlopami. 
Ulas, mlynarz, jest moralnym srodkiem utworu, choc nie wyglAsza ani jednej sentencji. Wyproszony od cieplego pieca, „zostawil to Bogu”; ostrzega pana przed droga przy mlynie, a gdy ostrzezenie sie sprawdza, „nie wspomnial nic o karczmie ani o tej drodze”. Jego pomoc nie jest triumfalnym rewansem, lecz zwyklym odruchem. Odmowa zaplaty („Albo to rachunek?”) odpowiada na rachunek kredy z karczmy. 
Lejzor, karczmarz, jest uprzejmy i rzeczowy; nie sluzy osmieszeniu bohatera, tylko pilnuje swojego. Pacewicz, chowajacy gebe w dzbanie, reprezentuje sasiedzka publicznosc, ktora zna Wiktoryna lepiej, niz on by sobie tego zyczyl. 

6. Punkt zwrotny i przemiana 
Przemiana jest niewielka i wlasnie dlatego wiarygodna. Wiktoryn nie staje sie innym czlowiekiem: najpierw sie waha, potem „wlazl w kisiel z chlopami”, a w mlynie siedzi na worku i „nic juz nie prawil” — ten sam czlowiek, ktoremu o przodkach nie starczalo calych nocy, milknie. 
WdZIEcznosc okazuje dopiero po roku. Siada pod drzwiami, „gdzie ciagnelo”, czyli tam, dokad kiedys odeslal Ulasa; przychodzi „z groszem w kalecie”, zamiast kazac pisac kreda; przerywa Lejzorowi tytul w pol slowa: „Co jasnie…” — „Dwa miody”. Nikt nie formuluje moralU. Zmiana zostaje zapisana w miejscu przy stole i w zwiezlosci odpowiedzi. 

7. Motyw guzika i kompozycja klamrowa 
Guzik spina utwor od pierwszej do ostatniej strofy. Na poczatku bohater ma siedem guzikow, osmy zginAl „juz za dziada”, a pusta dziurke ukrywa w faldzie, „jak wypada”. W blocie pod mlynem gubi nastepny i nikt go nie szuka. W ostatniej strofie nosi obie puste dziurki „calkiem jawnie”, a zapytany o guzik stuka palcem w dziurke: „Zostal pod mlynem”. Wstydliwy brak stal sie czescia jego historii. 
Ostatnie zdanie — „I wiecej nie szukal” — jest dwuznaczne. Mowi o guziku, ale takze o panskich pozorach, ktorych bohater przestal sie domagac. Puenta dochowuje zasady gawedy: znaczenie wynika z rzeczy i gestu, nie z sentencji. 

8. Forma wersyfikacyjna i jezyk 
Utwor napisano trzynastozgloskowcem o ukladzie 7+6, ze sredniowka po siodmej sylabie — miara klasyczna dla polskiej gawedy i poematu opisowego. Sredniowka jest zenska, a wszystkie klauzule sa paroksytoniczne, zgodne z naturalnym polskim akcentem. Dziewietnascie strof czterowersowych rymuje sie parzyscie (AABB); rymy sa pelne, z unikaniem rymow tautologicznych i opartych na tym samym rdzeniu. 
Jezyk jest lekko stylizowany na polszczyzne dawnej Litwy: formy „Com wam winien”, „Jam mu, jak obiecalem, prawil”, „przecie”, „nan”, tytul „jasnie pan”, realia takie jak wloka, korzec, szynkwas, zupan, grobla czy jaz. Stylizacja pozostaje oszczedna — archaizm pojawia sie tam, gdzie wynika z sytuacji mowienia, a nie jako ozdoba. Dialog jest krotki i charakteryzuje mowiacych: Wiktoryn mowi rozkazami i tytulami, Ulas — rzeczowo i z prosta grzecznoscia. 

9. Sens utworu 
Glowna mysl nie zostaje wypowiedziana wprost: o wartosci czlowieka swiadcza nie herb, sygnet i rodowod, lecz to, jak zachowuje sie wobec innych. Utwor pokazuje takze druga strone tej prawdy — godnosc nalezy sie rowniez temu, kto sie myli i pyszni. Ulas nie odbiera Wiktorynowi szlachectwa, tylko pomaga mu wyjsc z blota; narrator smieje sie zyczliwie, bo ludzkie slabosci zna takze z wlasnego doswiadczenia. Przemiana dokonuje sie dzieki spotkaniu z drugim czlowiekiem, a nie dzieki karze. 

10. Oryginalnosc 
Wyjatkowosc utworu polega na polaczeniu wiernej poetyki gawedy z calkowicie samodzielna fabula. Zamiast pochwalY dawnych obyczajow otrzymujemy kameralna historie o pozorach i wstydzie, opowiedziana bez moralizatorstwa. Przedmiot codzienny — mosiezny guzik — zostaje wyniesiony do rangi znaku, a mimo to nie traci swojej zwyczajnosci. Humor nie wyklucza czulosci, a ironia nie odbiera nikomu prawa do godnosci. Jest to gaweda w duchu Syrokomli, ktora nie powtarza zadnego z jego watkow.

Гузік пана Вікторына
Huzik pana Viktoryna
Пуговица пана Викторина

Авторские поэтические переводы польской гавенды «Guzik pana Wiktoryna»
на белорусский (кириллица и латиница) и русский языки


Даниил Лазько

Туапсе, 25 октября 2026 г.
;
О стихотворении
«Guzik pana Wiktoryna» («Пуговица пана Викторина») — оригинальная польская стихотворная гавенда в духе Владислава Сырокомли (Людвика Кондратовича, 1823–1862). Это не пастиш и не реконструкция какого-либо его произведения: сюжет, персонажи и финал самостоятельны, а от поэтики Сырокомли взяты общие черты — свойскость, мягкая ирония, знание быта литовско-белорусской провинции и сочувствие простому человеку. Мицкевичевский регистр сознательно исключён: здесь нет романтической возвышенности, балладности и национального пафоса.
Сюжет — сельский анекдот первой половины XIX века. Обедневший шляхтич Викторин Борковский собирается на осеннюю ярмарку, бережёт остатки панского блеска и требует, чтобы его величали «ясновельможным». В корчме он сгоняет мельника Уласа с тёплого места у печи. На обратном пути его бричка увязает у мельничной плотины, и помогают ему именно те, кого он унизил. Шляхтич лезет в грязь вместе с мужиками и теряет в ней пуговицу. Через год он садится у порога, где когда-то сидел мельник, и платит за мёд наличными, а не мелом в долг.
Смысловой центр стихотворения — пуговица. В начале герой прячет пустую петлю от пропавшей ещё при деде пуговицы; в финале открыто носит обе пустые петли и на вопрос о пропаже отвечает: «Под мельницей осталась». Мораль нигде не высказана прямо: о достоинстве человека говорят его поступок, место за столом и предмет, который больше не нужно скрывать.
Форма оригинала — польский тринадцатисложник 7+6 с женской цезурой и женскими клаузулами, парная рифмовка AABB, девятнадцать четверостиший.
О переводах
Общий принцип
Оба перевода — авторские: автор переводит собственный текст и поэтому вправе заменять отдельные детали равноценными, если буквальная передача разрушает метр или естественность языка. Неизменными остаются сюжетная механика, мотив пуговицы и кольцевая композиция, этика Уласа (помощь без упрёка и без торжества) и отказ от прямой морали. Все потери названы ниже открыто.
Белорусский перевод
Размер — силлабический тринадцатисложник 7+6 с женской цезурой, то есть та же метрическая сетка, что в оригинале. Для белорусского стиха это не калька: силлабический стих польского образца был обычной формой белорусской поэзии XIX века (Винцент Дунин-Марцинкевич), и для гавенды эта форма родная. Орфография — официальная; правило чередования у/ў соблюдено. Число слогов, место цезуры и положение ударения перед цезурой и в клаузуле проверены во всех 76 строках.
Основные решения. Польское «on przez chwile wierzyl» передано действием: «ён з брычкі прыўзняўся» — герой привстаёт, отвечая на поклоны, предназначенные колоколу. Каламбур «Kreda swoje znaczy» заменён белорусской игрой с глаголом «лічыць» (полагать и считать): Лейзар говорит «Як ясны пан лічыць», а «крэйдачка на бэльцы лічыць, не вялічыць». Скептическое «gdzies pod Kojdanowem» компенсировано гиперболой «ля Нясвіжа трымалі ўсё продкі». Кольцо «дзеда / суседа» связывает II и XIX строфы; каганец заменён лучиной.
Потери: «a herb ponad siebie» передано как «герб — не па кішэні»: ирония сместилась с самовозвеличения на несоответствие родовой гордости и кошелька (слово «кішэня» возвращается в XVIII строфе: «з грашом у кішэні»); польский «dwor» стал «хатой»; «niemlody» (о сивке) заменено на «без пароды», что заостряет шутку с родословными, но снимает возраст коня; опущено «siwek parskal w bloto»; «az po piaste» (по ступицу) заменено идиомой «ні ўлева, ні ўправа»; в сравнении «szlachcic z sadu z aktem» потерян суд («з пячаткай на акце»); «zaklal, nie srodze» (беззлобно ругнулся) опущено; «nic juz nie prawil» (больше ничего не говорил) заменено на «і не камандуе» — смирение показано через отказ от приказного тона, а не через молчание; «cichutko» (тихонько) — оборотом «ад слова да слова»; жест «palcem w dziurke stukal» ослаблен до «пятлі кранаўся».
Белорусская латиница
Латинская версия — транслитерация белорусского кириллического текста по правилам классической белорусской латинки (; / l, ;, ;, ;, ;, ;, ;, ;, ;, je / ie и т. д.). Мягкость обозначается там, где она обозначена в кириллице (мягкий знак, йотированные гласные); ассимилятивная мягкость, не отражённая в кириллической орфографии, не передаётся. Метр и рифмы те же, что в кириллической версии.
Русский перевод
Размер — шестистопный ямб с женской цезурой после седьмого слога и женскими клаузулами. Он даёт ровно 13 слогов в раскладке 7+6, то есть сетку оригинала, но с регулярностью русской силлабо-тоники: русский силлабический тринадцатисложник звучал бы архаично, по-допетровски. Во всех 76 строках ударения многосложных слов стоят только на чётных слогах, а 6-й и 12-й слоги ударны; односложные слова на слабых местах допускаются по обычной норме русского ямба. Ударение в имени — Ула;с, по белорусской норме.
Основные решения. Сцена с колоколом передана, как и в белорусском, жестом: «все шапки поснимали — и он приподнялся». Каламбур с мелом построен на глаголе «считать»: Лейзор «пана величает», «но мел в руке он держит: мел своё считает». «Gdzies» передано концовкой «что под Слуцком где-то». В отличие от белорусской версии, восстановлено беззлобное ругательство мельника: «лишь плюнул в руки, буркнув брань скороговоркой». «Albo to rachunek?» передано вопросом «Разве дело в счёте?». Польское «nic ju; nie prawil» (больше ничего не говорил) уточнено: «и родню не славил» — умолкают именно речи о предках. Польское «a herb ponad siebie» передано идиомой «а герб — выше крыши», которая к иронии оригинала добавляет образ бедной крыши; молитвенная формула «Panie, swiec mu w niebie» заменена ироническим «смотрит ныне свыше» — пан и с небес смотрит сверху вниз.
Потери: опущено «siwek parskal w bloto»; одно колесо, севшее «почти по ступицу», заменено колёсами, севшими «как в трясине»; в сравнении «szlachcic z sadu z aktem» потерян суд; «cichutko» заменено восклицанием «разговоров сколько!»; «niemlody» — выражением «хилого здоровья»; жест «palcem w dziurke stukal» — словами «дырку показал он».
Имена и реалии
Ulas — Улас (бел. и рус.); Lejzor — Лейзар (бел.), Лейзор (рус.); Pacewicz — Пацэвіч, Пацевич; Janek — Янка (бел.), Янек (рус.). Валока (польск. wloka) — земельная мера Великого княжества Литовского со времён волочной померы 1557 года: 30 моргов, около 21 гектара; «полволоки» означает очень скромное владение для шляхтича. Жупан — длинный шляхетский кафтан. Фара (бел.) — приходской костёл. Шынквас (бел.) — стойка в корчме. Грэбля, гать — плотина или насыпная дорога у мельничного пруда. Гонты — деревянная кровельная дранка. Запись долга мелом — старый обычай корчмы; от него польское выражение «na krede» («в долг»), которое делает сцену с мелом понятной польскому читателю без пояснений.
;
Гузік пана Вікторына
Даниил Лазько
Аўтарскі пераклад з польскай


Пан Вікторын Баркоўскі (спіць у Божай сені)
меў валоку пад лесам, герб — не па кішэні.
Хата з адной старонкі на дрыне стаяла,
а пра продкаў — і ночы яму было мала.

Перад кірмашом зранку — астаткі раскошы —
на гузікі ён хукаў, як бедны на грошы.
Сем засталося; восьмы згубіўся за дзеда,
а пятліцу пустую хаваў ад суседа.

Пярсцёнак з гербам гладзіў рукавом, сліною,
знаў яго лепш, чым межу, даўно пад лазою;
ды ўзяў у мяне сіўку — конь быў без пароды —
і ўжо ў карчме за мёдам складаў радаводы.

«Толькі, суседзе, — кажа, — будзьце асцярожны:
клічце мяне пры людзях: „пан яснавяльможны“».
Рушыў. Брычка рыпела, ды ўся ў старых латах,
а пан сядзеў так годна, нібы на дукатах.

На кірмашы ля фары — гразі па калена,
сяляне жыта мераць, ад рання йдзе мена;
калі ўехаў Баркоўскі, з вежы звон азваўся:
шапкі ўсе пазнімалі — ён з брычкі прыўзняўся.

У карчме поўна дыму і пахне капустай,
мокрым дрэвам, кажухам і шкваркаю тлустай;
каля самае печы, дзе найцяплей грэла,
Улас-млынар сушыўся — аж пара ляцела.

«Пасуньцеся, млынару, — сказаў пан звысоку, —
тут сядаў мой дзядуля», — і зыркнуў ён збоку.
Улас устаў, ні слова, сеў каля парога,
дзе рыпяць дзверы й цягне, — здаў на волю Бога.

«Мёду! — гукнуў ён потым, — і з лепшае бочкі!»
Лейзар крэйдай на бэльцы падоўжыў радочкі;
а бэлька над шынквасам ад самага жніва
уся ад панскіх рысак, як пад снегам, сіва.

Я, як і абяцаўся, казаў: «Ясны пане»,
Пацэвіч, стары шляхціц, хаваў нос у збане;
Лейзар кланяўся нізка: «Як ясны пан лічыць», —
а крэйдачка на бэльцы лічыць, не вялічыць.

Расказваў: ля Нясвіжа трымалі ўсё продкі,
а хто спытаў пра жыта — адказ быў кароткі.
А я ведаю: ў полі снапы пачарнелі,
і на новыя гонты грошы не ўцалелі.

Улас з парога кінуў: «Едзьце ўзгоркам, пане,
бо ля млына на грэблі брычка ў гразі стане».
«Не вучыце, млынару, як ездзяць па тракце», —
і выйшаў, як той шляхціц з пячаткай на акце.

Змяркалася. Пад млынам, на грэблі ля става,
брычка ў кісель асела — ні ўлева, ні ўправа.
Сіўка рвануўся двойчы — і трэснула спіца,
а конь увесь у мыле, ад яго дыміцца.

Пан клікаў: «Гэй там, людзі!» — толькі шум плаціны.
І стаяў (сам прызнаўся) каля паўхвіліны,
глядзеў на свае боты, на жупан чысцюткі,
нібы ўжо з карчмы беглі за ім следам чуткі.

Аж тут Улас ад млына вядзе з сабой сына;
Янка — з дрынам, праз лужы ім свеціць лучына.
Ні пра карчму не ўспомніў, ані пра дарогу,
толькі плюнуў у жмені — і стаў на падмогу.

«Патрымайце лучыну, — сказаў, — а мы самі».
Пан аддаў яе Янку і ўлез з мужыкамі.
Па локаць у балоце, пан спіцы хапае,
Улас дрынам падважыць, сіўка налягае.

Выйшла кола. А гузік прапаў у той багне.
Шукаць? Хто ж там шукае, хто гузіка прагне!
Улас у млыне спіцу з ясеня ўладкуе,
а пан сядзіць на лаве — і не камандуе.

Тут Уласіха хлеба і сыру падае,
а пан рукавом брудным вусы выцірае.
«Што вінен вам, Уласе?» — «Хіба ж то рахунак?
На кірмашы калісьці пастаўце мне трунак».

Праз год пан наш Баркоўскі (сам бачыў, ей-богу)
сеў з грашом у кішэні амаль на парогу.
Лейзар у пас: «Што ясны…» — «Два мёды» — ўся мова,
а з Уласам да змроку — ад слова да слова.

Гузікаў засталося шэсць. Пятліцу дзеда
і новую ўжо болей не крыў ад суседа.
Хто пытаў пра той гузік, ён пятлі кранаўся:
«Застаўся там, пад млынам», — і далей не гнаўся.
;
;
Пуговица пана Викторина
Даниил Лазько
Авторский перевод с польского


Мир праху: пан Викторин смотрит ныне свыше;
имел он полволоки, а герб — выше крыши.
Усадьба покосилась, жердью подпиралась,
а речь его о предках за ночь не кончалась.

Пред ярмаркой с рассвета, сев на край скамейки,
грел пуговки дыханьем, как бедняк копейки.
Осталось семь; восьмая сгинула у деда,
а дырочку пустую прятал от соседа.

Печатку с гербом чистил рукавом, слюною,
а герб он знал получше пашни с лебедою;
взял у меня он сивку хилого здоровья —
в корчме ж ему за мёдом плёл он родословья.

«Сосед, — твердит он, — знайте ваш долг непреложный:
зовите при народе: „пан ясновельможный“».
Поехал. Бричка ныла, старая, в заплатах,
а пан сидел так важно, будто на дукатах.

На ярмарке, у храма, грязи по колено,
мужик с утра сбывает рожь, ячмень и сено;
когда въезжал Борковский, благовест раздался:
все шапки поснимали — и он приподнялся.

В корчме дымило густо, в нос шибало духом:
капустой и дровами, салом и кожухом;
в углу у самой печи, там, где жарко было,
Улас сушился, мельник, — пар валил — аж мило.

«А ну-ка, мельник, встаньте, — пан распорядился, —
здесь дедушкино место», — тут же покосился.
Улас, не молвив слова, пересел к порогу,
где дверь скрипит и дует, — предоставил Богу.

Потом: «Медку! — воскликнул, — да из лучшей бочки!»
А Лейзор мелом ставит две на балке точки;
а балка над прилавком с жатвы — вся до края
от панских этих точек, как в снегу, седая.

Я, как и обещался, звал его «пан ясный»,
Пацевич носом в кружку тыкался, весь красный;
а Лейзор гнётся низко, пана величает,
но мел в руке он держит: мел своё считает.

Рассказывал о землях, что под Слуцком где-то,
а кто спросил про жито — не было ответа.
А я-то знаю: жито в мокрых копнах сгнило,
и в сундуке на гонты денег не хватило.

Улас, уже с порога: «Пане, лучше — горкой,
у мельницы на гати — не пройдёшь шестёркой».
«Не вам учить, мой мельник: езжу только трактом».
И вышел, как выходит шляхтич с важным актом.

Смеркалось уж. Подъехал к мельнице, к плотине —
в грязи колёса брички сели, как в трясине.
Рванулся сивка дважды — хрясь! — и нету спицы,
а конь, весь в мыле, тяжко дышит и дымится.

Пан звал: «Эй, люди, где вы?» — лишь вода шумела.
Стоял — потом признался — мялся он несмело:
на сапоги глядел он, свой жупан, застёжки,
как будто там, в корчме, все смотрят сквозь окошки.

Вдруг свет: Улас с сынишкой, Янком, от плотины;
шагают с жердью в лужах, светит им лучина.
Ни про корчму ни звука, ни про путь тот горкой —
лишь плюнул в руки, буркнув брань скороговоркой.

«Свет подержите, пане, — кинул, — мы уж сами».
А пан, отдав лучину, влез в грязь с мужиками.
Рукав в грязи по локоть, пан за спицы взялся,
Улас подважил жердью, сивка постарался.

Пошло. А вот пропала пуговка в болоте.
Искать? Никто не думал при такой работе.
Сам мельник дома спицу новую поставил,
а пан сидел на лавке и родню не славил.

Хозяйка хлеба с сыром ставит, угощает,
а рукавом — тем грязным — ус пан утирает.
«Улас, что я вам должен?» — «Разве дело в счёте?
На ярмарке однажды чарку поднесёте».

А через год Борковский (сам видал, ей-Богу)
с деньгой в кармане сел он к самому порогу.
Тут Лейзор: «Что вельможный…» — «Мёду — два», — и только.
А с мельником до ночи — разговоров сколько!

Шесть пуговиц осталось; дырку ту, от деда,
и новую — не прятал вовсе от соседа.
Спросили — где пропажа? — дырку показал он:
«Под мельницей осталась», — больше не искал он.


Туапсе, 25 октября 2026 г.