Хаул

Хаул, кажется, стал мудрей или, может быть, стал собой. Опасается всех дверей — за любой ожидает боль. Допивает остывший чай и, сутулясь, глядит в эфир. Будто мир на его плечах. Очень хрупкий, но всё же мир. Он в жемчужной как сон росе под огнём — такова цена. В этом (лучшем из них из всех) постоянно идёт война.

Кальцифер обманул, исчез, подарил пустоту в груди. «Я с тобой поквитаюсь, бес!» — Хаул вымотан и сердит. Сонным зельем не заглушить, снова слышится зол и зряч голос вкрадчивый из души (то ли отповедь, то ли плач): ты ведь сам многоликий вор, сказки все начинал с конца и в осеннее колдовство словно в землю зарыл сердца.

Это — милой скрипачки Энн, это — Дженни, а то — Лили (всё скукожилось от измен), и одно до сих пор болит — милой девочки из кафе, жертвой ставшей твоих забав, и, как будто из рода фей...

Уморительно, близким став, сердце словно котёнка звать и забыть, наигравшись всласть. Как чужое к себе ни ладь, не забьётся, не воссоздаст беззащитно-стыдливых чувств. Повторяешь во сне: «Вернись. Ты же знаешь, Софи, я трус в той же мере, в какой нарцисс».

Чародей, сорванец и плут, победитель ранимых душ. Так жестоко, как ты, не бьют даже в битвах. Весь мир обрушь на посмевших любить. Вражда милосердней в сто крат, чем ложь. Только знаешь, любовь всегда — уязвимость. И ты поймёшь, что подвластен и сам огню: сердце новое в свой черёд, разрушая твою броню, между рёбрами прорастёт. И тогда не найти покой, не довериться ворожбе. Убегавший от внешних войн не минует войны в себе.

Настоящее чудо в том, что и в час, когда тьмой объят, кто-то будет любить всё то, что останется от тебя.