Шёпот сосновой коры Глава 3
Призрак старой колокольни
Щелчок затвора растаял в воздухе, но его металлический привкус остался на губах. Солнце наконец пробило белесую пелену, высветив крутой подъем к кирхе: рыжий гранитный откос, пятна ползучего чабреца и густые, ощетинившиеся кривыми колючками кусты дикого шиповника. До полудня оставалось не больше часа, тени стремительно укорачивались, превращаясь в плотные черные лепёшки под ногами.
— Дистанция — три шага, — шепнула Мария, осаживая рванувшегося вперёд Славу ладонью в грудь. — Ногу ставим с носка на пятку. Если ветка упругая — переступаем, а не отводим в сторону, иначе стегнеёт с треском на всю округу. Савва, ты замыкающий. Смотри под ноги, не на небо. След в след.
Савелий молча кивнул, поправив пальцем переносицу очков, и сжал ремень полевой сумки так, что побелели костяшки.
Они двинулись вдоль кромки старого песчаного карьера, служившего кирхе естественным рвом. Здесь шиповник сплетался в сплошную колючую стену высотой по плечо. Сухие прошлогодние побеги звенели от малейшего касания куртки. Маша шла первой, методично выбирая прогалины между замшелыми валунами. Каждый шаг давался с трудом: плотный брезент штанов шуршал о жесткие стебли, и этот шорох казался ей громче паровозного гудка.
Славе терпения не хватило ровно на тридцать метров. Прямо над ними темнел край гранитной террасы, ведущей к боковому входу. Пробираться сквозь кустарник кружным путем показалось ему слишком долгим делом.
— Да здесь же чистый подъём, — едва слышно выдохнул он через плечо Савелию. — По бровке срежем, быстрее выйдем из слепой зоны.
— Слава, стой, угол наклона критический, — попытался остановить его Савелий, но мальчишка уже шагнул вправо, минуя куст, прямо на светлую песчаную осыпь.
Кед нашёл опору, но склон только притворялся твердым. Тонкая корка сухого лишайника лопнула с сухим треском. Нога Славы ушла вниз по щиколотку, и из-под ранта с шипением сорвался пласт мелкого щебня. Слава взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, задел ногой крупный гранитный булыжник величиной с печной чугунок. Камень качнулся, лениво перевалился через край карьера и с гулким, дробным грохотом покатился вниз, увлекая за собой целую лавину серого щебня.
Звук в пустом карьере многократно усилился, ударив по ушам, словно выстрел из мелкокалиберки.
Мария замерла, вжавшись лопатками в колючий куст, чувствуя, как шипы впиваются сквозь плотную ткань ветровки. Внутренний карман, где лежал чужой пластиковый пенал, тяжело давил на ребра.
Наверху, в тёмном стрельчатом проёме разбитого портала кирхи, шевельнулась тень.
Медленно, без суеты и лишней спешки, из темноты нефа на залитый солнцем гранитный парапет вышел человек. На нём была тёмная штормовка цвета мокрого угля из плотной мембранной ткани, ничуть не похожей на советский армейский брезент, и серые брюки, заправленные в высокие тактические ботинки. На правом плече висела потёртая кожаная планшетка. В сухом, жилистом теле сквозила пружинистая военная выправка. Короткая седая щетина резко очерчивала острые скулы, а глаза — стальные, водянисто-светлые — не мигая уставились вниз, точно в ту точку, где замерли ребята.
Винтовки в его руках не было. Но правая рука мужчины покоилась чуть выше бедра, почти касаясь расстёгнутой нижней пуговицы куртки.
— Не стоит усложнять, молодые люди, — произнёс он.
Голос чужака прозвучал негромко, но с такой плотной, вкрадчивой отчетливостью, что эхо в карьере даже не посмело его исказить.
— Вылезайте на тропу. Ноги переломаете на осыпи, а до медпункта здесь не один десяток километров. Живее, я не кусаюсь.
Подниматься по ступеням паперти под этим пристальным, ледяным взглядом было все равно что идти по тонкому перволедью. Слава шумно отряхнул колени, пытаясь вернуть лицу привычную бесшабашную мину, но пальцы его подрагивали, теребя пуговицу на джинсовке.
— Старший научный сотрудник Воронов, Аркадий Николаевич, — мужчина не протянул руки, но слегка склонил голову, окинув троицу быстрым, взвешивающим взглядом с макушек до сбитых носков обуви. — Кольская комплексная биостанция. Изучаю динамику приграничных популяций эпифитных лишайников. А вы, стало быть, местная разведка? Без спросу в погранполосу, да ещё по старым выработкам?
Слава торопливо закивал, опережая Машу:
— Да мы… мы за земляникой! Там, на южной бровке, поляна с кулак! И вообще, я блесну любимую на перекате утопил, дедушкину, «байкал» с медным лепестком. Думали через карьер к реке срезать, вода сейчас спала, камни видно…
Воронов чуть прищурился. В уголках его глаз залегли тонкие жесткие морщины, не имевшие ничего общего с весельем.
— За земляникой, говоришь? — переспросил он, мягко скользя взглядом по их фигурам. — В середине июля на открытых продуваемых гранитах ягода уже сошла, осталась только в глухих мшаниках. Да и тара у вас для сбора ягод весьма специфическая.
Он указал кончиком пальца на туго набитый штормовой рюкзак Савелия и брезентовые карго-штаны Маши:
— Корзинок не вижу. Банок тоже. Зато компас системы Андрианова на руке у барышни, планшетка, да и обувь подобрана грамотно, с расчётом на тяжелый суглинок. Для простой рыбалки — редкая предусмотрительность.
Слава осекся, шумно втянув носом воздух. Маша сделала полшага вперед, закрывая плечом приятеля, и посмотрела прямо в стальные зрачки «биолога».
— Мы не на рыбалку идём, товарищ Воронов, — её голос прозвучал ровно, без тени заискивания, с той суховатой взрослой строгостью, какую она переняла у деда. — Мы идём на заставу «Заречная». Мой дедушка — лесничий
Семен Матвеевич Ермаков. Он сейчас там, согласует санитарную вырубку в двадцать третьем квартале с капитаном Громовым. Нам велено явиться к часу дня на пост. А срезать через карьер решили потому, что на Чертовом ручье мостки размыло.
Фамилия Громова подействовала на Воронова как едва заметный укол: плечи под плотной штормовкой на долю секунды подобрались, хотя лицо осталось безупречно вежливым.
— Внучка Ермакова? — переспросил он с расстановкой. — Наслышан. Строгий старик, порядок любит. Похвальная дисциплина. Но вот кирху эту вам лучше обойти стороной, девочка. Своды здесь аварийные, перекрытия нефа подгнили еще в пятидесятые. Особенно склепы в нижнем ярусе — там известняк крошится от одного неосторожного чиха. Свалитесь в пролом — и капитан Громов со всей заставой вас до осени не откопает.
— Мы внутрь и не собирались, — отрезала Мария.
— Вот и умница, — мягко улыбнулся ученый. Но улыбка не коснулась его глаз; они оставались цепкими, колючими, непрерывно ощупывающими пространство за спинами подростков. — А на Чертовом ручье, когда обходили промоину, ничего странного не заметили? Людей чужих, следов? Времена нынче неспокойные, мало ли кто может бродить у контрольной полосы под видом туриста.
— Никого там нет, только кулики на косе свистят, — брякнул Слава, демонстративно разглядывая пустые оконные проемы колокольни. — А вы, Аркадий Николаевич, ястребиную сову в этих краях не встречали? Дед говорил, она на старых выжигах гнездится, прямо в дуплах горелых берез. Мы на биокружке спорили, перелетная она для нашего сектора или оседлая.
Воронов чуть повернул голову в сторону Славы, снисходительно усмехнувшись:
— Сова, братец, птица скрытная. Её ушами искать надо, а не языком трепать.
Пока Слава болтал, удерживая внимание мужчины на себе, Савелий медленно, словно устав от разговора, прислонился спиной к полуразрушенному контрфорсу из дикого гранита. Движения его были подчеркнуто ленивыми, чуть неуклюжими — так ведет себя школьник-тихоня, утомленный взрослыми нотациями.
С этой точки, из тени каменного выступа, открывался отличный обзор на парапет, где Воронов бросил свои вещи.
У массивной плиты стоял узкий экспедиционный станковый рюкзак темного серо-зеленого цвета без опознавательных фабричных нашивок. Рядом лежали перчатки из тонкой черной кожи с обрезанными пальцами. Но внимание Савелия мгновенно приковала обувь мужчины.
Воронов стоял в полуобороте, опершись правой ногой на гранитный обломок капители. На ребристой боковой грани подошвы отчетливо проступал рельеф: скошенные треугольные грунтозацепы с характерным ромбовидным вырезом по центру пятки. Савелий затаил дыхание, мысленно накладывая эту форму на глиняный слепок у Медвежьей расщелины. Совпадение было абсолютным, до доли миллиметра. Этот человек весил восемьдесят килограммов и нес за плечами станковый ранец.
Савелий перевёл взгляд выше.
Штормовка Воронова от утреннего ветра распахнулась шире. Во внутреннем нагрудном кармане, застегнутом на тугую металлическую «молнию», блеснул край матового корпуса. Не фотоаппарат и не полевой блокнот. Сквозь полупрозрачную сетку подкладки виднелась вертикальная антенна толщиной со спицу и узкое табло цифрового частотомера с зеленоватой жидкокристаллической шкалой. Радиосканер широкополосного перехвата. Савелий узнал этот тип контура по переводным статьям из закрытых чехословацких журналов по радиоделу: аппарат сканировал военные УКВ-диапазоны, мгновенно вычисляя рабочую частоту пограничных радиостанций «Айвазовский» и глуша контрольные маяки вроде их лагерного «Маяка-36».
Взгляд Савелия скользнул к тяжёлому биноклю, лежавшему на карнизе поверх свернутого брезентового чехла.
Оптический прибор был армейский, многократно перекрашенный матовой серой краской поверх заводского воронения. Но прямо над правым окуляром, на скошенной грани призменного блока, отчетливо виднелся грубый, свежий след напильника. Пятиконечная звезда со штампом войсковой приемки была спилена до голого белого силумина, а под ней косо темнел выбитый мелким керном серийный номер войсковой разведки со стертыми первыми литерами.
Планшетка в руках Воронова внезапно захлопнулась с сухим хлопком, похожим на щелчок кнута.
Мужчина медленно повернулся к Савелию. Взгляд Аркадия Воронова потеплел фальшивой, почти отеческой улыбкой, пока его пальцы незаметно проверяли клапан кобуры под штормовкой.
— Что, парень, интересуешься старинной кладкой? — негромко спросил он, делая плавный шаг в сторону подростка и перекрывая собой выход к тропе.
— Или оптику разглядываешь?
Полезная в тайге вещь. Хотите, чаю горячего налью из термоса? На брусничном листе. Вы ведь никуда не торопитесь, юные следопыты?
Свидетельство о публикации №126102601778