Ворон. Edgar Allan Poe

"The Raven"(Edgar Allan Poe)

*****
Как-то в полночь, в сумрак хмурый, утомлённый и понурый,
Я искал разгадки в тайнах фолианта одного –
Задремав, услышал цокот, словно чей-то тихий топот,
Слабый стук и тихий топот – там, у входа моего.
«Просто гость, - пробормотал я, - там, у входа моего –
Гость, и больше ничего».

И внезапно вспомнил снова - был декабрьский день суровый,
Отблеск на полу багровый – тлели угли без следа.
Как я жадно ждал рассвета, в книгах всё искал ответа;
Тщетно, утешенья нету – спит Ленора навсегда -
Та, чьё ангельское имя лучезарно, как звезда –
Безымянна навсегда.

Даже шёлк завес пурпурных колыханием сумбурным
Страх внушал мне, что неведом, незнаком был до того;
Так что, сердце усмиряя, я стоял, всё повторяя:
«Это гость, что умоляет на ночлег пустить его –
Поздний гость всё умоляет, чтобы я впустил его; -
Гость лишь – только и всего».

Наконец, я с твёрдой волей и без колебаний боле
«Сэр, Мадам, - сказал, - простите, ведь не ждал я никого;
Задремал я, так уж вышло, Вы стучали еле слышно –
Мне едва ли было слышно стук у входа моего», -
Произнёс и распахнул я двери дома своего; -
Тьма там, больше ничего.

И во мрак глядясь кромешный, я стоял там, оробевший -
Веря в то, что смертным прежде было скрыто до сего;
Но ни знака, ни намёка – тишина и мрак глубокий,
Лишь «Ленора?» - шёпот робкий слышен, больше ничего –
Эхо вторит мне «Ленора!» - слышу я в ответ его -
Имя, больше ничего.

В дом вернулся я; меж делом, вся душа моя горела,
Вскоре стук раздался снова – громче стук, чем до того.
«Ясно, - я себе ответил, - видно, в окна бьётся ветер;
Видно, ставни рвёт он с петель, гляну – только и всего –
Тайны нет в том, и тревоги нет для сердца моего –
Ветер, только и всего!»

Распахнул я ставни окон, тут же во мгновенье ока
Ворон статный, гордо нёсший на крылах свои года –
Выступая благородно, словно Лорд высокородный –
Вдруг вошёл и взмыл свободно, лишь вспорхнул и сел туда –
Где Паллады бюст над дверью – он вспорхнул и сел туда -
Словно там и был всегда.

Мне пришлось лишь покориться – так забавна эта птица -
Мрачный облик, строгий норов и преклонные года;
«Хоть и редок лоб твой пухом, - я сказал, - силён ты духом,
Ужас в теле чернобрюхом из краёв, где Ночь всегда –
Как же в царствии Плутона нарекли тебя, беда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

Удивился я изрядно речи птицы неприглядной,
Пусть бездумным и нелепым был ответ её тогда;
Всё же каждый согласится, что такое не приснится –
Чтобы в дом явилась птица, словно там была всегда –
Взгромоздилась на скульптуру – кто-то видел ли когда?  -
Тварь по кличке «Никогда».   

С бюста Ворон, сидя скромно, всё твердил неугомонно
То же слово, словно душу в нём сокрыл он навсегда.
Всё сидел – не шелохнувшись, ни пером не встрепенувшись –
Когда я, едва шепнувши, произнёс: «Не навсегда –
Утром он меня покинет, как мечты мои тогда».
Каркнул Ворон: «Никогда».

Обомлел я, если честно – так ответ звучал уместно,
И подумал: «Знать, других он слов не слышал никогда;
Видно, прежде обитался у того, кто настрадался,
Кто нуждался и скитался, кто судьбу молил всегда –
Он просил о лучшей доле, сокрушался и рыдал,
Вторя: «Больше никогда».
 
Размышленьям я предался, Ворон будто ж насмехался;
Кресло я к нему придвинул – чтоб рукой было подать;
Утопая в мягком ложе, я понять пытался всё же –
Чем меня так растревожил мой пернатый гость в годах,
Что сказать хотел – зловещий, мрачный –
Криком «Никогда».

Так сидел я, всё гадая - но ни звука не издал я –
Рядом с птицей, прожигавшей взором сердце мне тогда;
И, раздумьями пленённый, к изголовью приклонённый,
В свете лампы преломлённом понял вновь, что никогда
На лиловый бархат больше не возляжет уж звезда –
Поздно, больше никогда!

Вмиг застило всё туманом, словно веял кто дурманом –
Серафим сошёл как будто мягкой поступью сюда.
«Плут, – вскричал я, - ниспослали мне тебя, чтоб все печали -
Чтобы скорби не терзали о Леноре никогда;
Выпью зелье – всё, до капли – и забуду навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

«Горевестник! Тьмы исчадье! Птица ты или проклятье?! –
От Лукавого ты прибыл, штормом ли прибит сюда,
В край тревожный и унылый, в дом безлюдный и остылый –
Всё в нём Тьма заполонила – так ответь же мне тогда –
Есть ли, есть ли исцеленье в Галааде навсегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

«Горевестник! Тьмы исчадье! Птица ты или проклятье?! –
Небесами заклинаю – Богом, что в сердцах всегда –
Дай душе, убитой горем, ты надежду встретить вскоре
В райском благостном просторе ту, кем дорожил всегда -
Там обнять свою Ленору, что сияет, как звезда».
Каркнул Ворон: «Никогда».

«Всё, прощальным было слово! – я вскричал, – Лети ты снова,
Демон злой, в шторма и морок - где Плутон царит всегда!
Ни пера в напоминанье о твоём сплошном обмане!
Мне оставь мои страданья! - Убирайся навсегда!
Клюв из сердца, сам за дверь – и прочь из дома навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит – сидит, упорен – на Палладе бледной Ворон,
Чёрный Ворон – там, над дверью – не уходит никуда;
И глаза свои таращит, словно демон полуспящий,
Тусклой лампы свет дрожащий тень его хранит всегда;
И душа моя из тени, что во тьме дрожит всегда,
Не воспрянет – никогда!

                --------//---------

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore—
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
“’Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door—
Only this and nothing more.”

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
“’Tis some visitor entreating entrance at my chamber door—
Some late visitor entreating entrance at my chamber door;—
This it is and nothing more.”

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
“Sir,” said I, “or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you”—here I opened wide the door;—
Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore?”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”—
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
’Tis the wind and nothing more!”

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
“Though thy crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning—little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door—
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as “Nevermore.”

But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered—not a feather then he fluttered—
Till I scarcely more than muttered “Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.”
Then the bird said “Nevermore.”

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
“Doubtless,” said I, “what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore—
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of ‘Never—nevermore’.”

But the Raven still beguiling all my fancy into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore—
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking “Nevermore.”

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamp-light gloated o’er,
But whose velvet-violet lining with the lamp-light gloating o’er,
She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
“Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil!—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.”
Quoth the Raven “Nevermore.”

“Be that word our sign of parting, bird or fiend!” I shrieked, upstarting—
“Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted—nevermore!