Эпизоды из настоящей истории барона Мюнхгаузена 3

Барон Ингвар незаметно склонил голову, отстал от шумного круга окружавшего Якобину и Карла и, воспользовавшись паузой между танцами, тихо покинул зал. Он спрятал скромную улыбку, чтобы не привлекать лишнего внимания, и вышел в прохладный полутёмный коридор. Оттуда — в вестибюль, затем через тяжёлые двери — к парадному подъезду.

У подъезда стояли кареты немцев — богато отделанные, с гербами на дверцах, — возки русских с высокими дугами и резьбой, заснеженные сани поляков, приехавших из дальних имений на заранее назначенный бал. Скрипели колёса, фыркали кони, лакеи, кутаясь в полушубки, переговаривались в полголоса. Но почти все гости уже были внутри — в зале звучала музыка, очередной менуэт захватывал пары.

Недалеко от парадного входа, у фонаря, стояла замёрзшая фигура. Девичья. Она жалась к стене, натягивая потёртый платок на плечи, и держала в руках небольшой букетик поздних осенних цветов — скромных, но аккуратно составленных: засушенные веточки, еловая зелень, несколько искусно сохранённых бутонов, пахнущих слабым летним воспоминанием.

Барон остановился, удивлённый: странно было видеть цветочницу у подъезда в тот час, когда все гости уже внутри, и никто не выйдет, пока не закончится очередной полонез, или контрдансы. Девушка явно не успела много продать, но этот — последний — она выставляла вперёд с почти отчаянной настойчивостью, хотя вокруг было совсем пусто.

Барон Энгельгард подошёл к ней, снег тихо хрустел под его сапогами.

— Вы всё ещё здесь? — мягко произнёс он по-немецки, а потом, заметив её растерянный взгляд, плавно перешёл на местный, простой язык. — Холодно.

Фигура вздрогнула и подняла голову. Под платком оказалась молодая девушка с золотистыми волосами, выбившимися из скромной причёски, с крупными светлыми глазами. Щёки её алели от мороза, а губы чуть дрожали.

— Последний букет, господин барон, — тихо сказала она. — Хотела хоть его продать. Отец ждёт в санях, нам далеко ехать… Иной раз, если хоть один букет купят, дорога легче.

Барон нахмурился, чувствуя, как мороз пробирается сквозь его тонкий бальный камзол. Он выходя накинул на плечи тяжёлую баронскую шубу с меховой опушкой ещё в гардеробной, но не застегнулся и прохлада зимнего ветерка была ощутимой. А златовласая девушка стояла в старенькой шубке поверх дешёвого платья и платке, какие носили в Курляндии.

— Дайте мне его, — сказал он, мягко улыбнувшись, и достал кошелёк.

Он купил букетик не торгуясь, заплатив втрое больше его реальной стоимости. У девушки расширились глаза: её взгляд наполнился сияющей, почти детской благодарностью. Затем, как её учили, присела в реверансе, по-простому, но старательно.

— Спасибо… господин барон.

Энгельгард на мгновение задержал букет в руках. Цветы пахнули лёгким, но живым ароматом — почти как воздух летнего сада в Риге, где он проводил юность, среди клумб и аллей, ещё не зная скуки светских балов. В нём шевельнулось что-то тёплое, давно забытое.

Он посмотрел на девушку, она его знала, а он её нет. Наверное ей известны все именитые посетители бала. Она всё ещё стояла, прижимая руки к груди, готовая уйти, ведь покупка уже состоялась, но не отходила, пока барон смотрел на неё. А барону хотелось, чтобы этот вечер для девушки не свёлся только к холодному ожиданию и короткому разговору.

Растроганный, он протянул букетик обратно.

— Это вам, — сказал он. — Как вас зовут, прекрасная цветочница?

Она замерла, удивлённо моргнула, потом смущённо улыбнулась, как будто не веря.

— Анна, господин барон — произнесла девушка, снова присев в реверансе, уже осторожнее, словно боялась выронить корзинку с цветами.

— Анна, — повторил Энгельгард, пробуя имя на вкус. — Из Митавы?

Она кивнула.

— Да, господин барон. Мы из Митавы. Отец сам выращивает цветы… летом. Зимой в основном — заказные венки, украшения для балов и праздников. Я помогаю ему.

Барон хотел бы расспросить ещё, узнать, как живёт её семья, почему ей приходится стоять у подъезда до конца бала. Но в этот миг за его спиной хлопнули парадные двери: музыка на мгновение прорвалась в морозный воздух. Появились первые гости, собиравшиеся разъезжаться по своим домам и поместьям. Барон обернулся, потеряв нить внимания девичьих глаз.

Анна, прижимая букет к груди так, словно это был самый дорогой подарок её жизни, чуть поклонилась и побежала к дальним саням, белеющим в полумраке, где на козлах сидел её отец — мужчина в простой, но опрятной одежде, с твёрдым, усталым лицом.

 Энгельгард остался стоять недалеко от парадного крыльца, слегка опершись о перила, в своей меховой шубе, наблюдая, как женская фигурка, теперь чуть теплее укутанная, садится в сани.

Но мороз вечерними силами зимы усиливался, и барон понимал: дорога до Митавы долгая. Вспомнил как девушка дрожала, стоя с букетом прижатым к груди. Он сделал шаг вперёд, решившись мгновенно, не рассуждая.

— Подождите! — громко позвал он.

Анна обернулась, отец поднял брови.

Барон подошёл, не обращая внимания на любопытные взгляды лакеев, и снял с себя свою баронскую шубу — роскошную, тёплую, с дорогим мехом. Холод полоснул его по плечам, но он только улыбнулся.

— Это… слишком, господин… — растерянно начала Анна.

— Для Митавской дороги не бывает «слишком тёплых» шуб, — ответил Энгельгард. — Примите как плату за услуги… будущие.

Он накинул шубу ей на плечи. Девушка словно утонула в мехах, глаза её заблестели слезами и светом. Отец Анны, немного ошарашенный, слез с козел и низко поклонился барону.

— Я не знаю, как… — начал он, но барон поднял руку.

— Вы выращиваете цветы? — спросил он. — Вы украшали этот бал?

— Часть, господин барон, — кивнул отец. — Нам давали заказ. Мы привозим дешевле, чем в Риге. Мюнхгаузен… барон… иногда помогает нам с заказами.

Имя друга прозвучало рядом с именем Анны, словно случайный мост между двумя мирами — блестящим светским и простым ремесленным.

— Прекрасно, — мягко сказал Энгельгард. — Я скоро устрою новогодний бал у себя в Риге. Мне понадобится много цветов. Я пришлю вам письмо в Митаву… если вы не против.

Анна, всё ещё в его шубе, прижимая к груди букет, чуть наклонила голову.

— Мы будем рады, господин барон, — тихо сказала она. — Очень рады.

Когда гости начали выходить разъезжаться, кареты подкатили ближе, кони били копытами по ледяной мостовой, лакеи суетились. В свете огней было видно, как вдали уходят по заснеженной дороге сани с женской фигуркой, закутанной в баронскую шубу, Анной, увозившей в ночь не только тепло меха, но, и  кажется, сердце молодого барона.

Энгельгард стоял на крыльце, без верхней одежды, в одном бальном камзоле, но его не заботил мороз. Лёгкая улыбка блуждала на его губах. Жизнь, казавшаяся ему минуту назад пресной чередой одинаковых балов, внезапно засверкала красками предновогодних огней. Путеводной звездой на этих огнях была Анна — скромная златовласка из Митавы, со своей очаровательной, благодарной улыбкой.

К нему подошёл Мюнхгаузен, завязывая шарф и поправляя шляпу.

— Ого, барон, — звонко произнёс он. — Вы даровали свою шубу прекрасной незнакомке?

Он говорил громко, с привычной театральностью, привлекая внимание нескольких выходящих гостей. Энгельгард соглашаясь с его словами лишь слегка наклонил голову, не отвечая сразу. Он мог бы сделать вид, что это пустая прихоть богатого красавца, комическая щедрость. Но ему не хотелось превращать эту минуту в шутку.

В этот момент по ступеням спустилась Якобина фон Дунсен. Она не услышала слова Мюнхгаузена — была слишком сосредоточена на том, как держать голову, как устроить складки меховой накидки, чтобы производить впечатление. Но она увидела одно: отсутствие шубы на Энгельгарде и отъезжающую женскую фигурку в санях.

— Барон Энгельгард без шубы? — полушутя сказала она, но во взгляде её мелькнуло любопытство. — Это какая-то новая зимняя мода?

Энгельгард легко поклонился.

— Мода щедрости, баронесса, — ответил он спокойно. — Дорога до Митавы длинная. Для цветочницы и её отца, доставивших цветы на наш замечательный бал, моя шуба будет полезнее, чем для меня, который живёт в получасе езды, да ив  карете есть что накинуть.

Якобина перевела взгляд с удаляющихся саней на лицо барона. В её глазах отразилось сразу два чувства — лёгкое восхищение и зарождающееся беспокойство. Судья, её отец, за  спиной у ней также кутавшийся в шарф, нахмурился: он не любил, когда знатные молодые люди разбрасываются имуществом ради неизвестных людей. В его системе ценностей всё должно было быть расчётливо, как брачный союз и судебные дела.

Мюнхгаузен, заметив напряжение в воздухе, поспешил перевести ситуацию в шутку:

— Сударь, — заявил он, разворачиваясь к судье, — вы не поверите, но ваш бал столь волшебен, что даже шубы начинают жить собственной жизнью и уезжают в Митаву в поисках приключений!

Это была шутка в стиле Мюнхаузена, снимавшая напряжение в ситуциях, когда другие не находили, что чказать. Лёгкий смех прокатился по крыльцу. Судья улыбнулся натянуто, но смягчился. Якобина выдохнула, а Энгельгард, не возражая против этой интерпретации, лишь тихо успокоился: пусть Мюнхгаузен прикроет его поступок своей легендарной болтливостью — ему это было даже выгодно.


https://suno.com/s/JKMv62gJ0A0F6d7B

https://suno.com/s/2jzdQ80e4f9NpuX3