Сергей Поганкин. глава 67. Розги

Сергей Иванович вернулся домой ночью. Когда он вошёл во двор, все уже спали — или делали вид, что спят. Феврония встретила его на крыльце, бледная, с заплаканными глазами, и он всё понял по её лицу раньше, чем она успела вымолвить слово.

— Живой? — спросил он только.

— Живой, — ответила она. — Яким вытащил. В лазу сидел, за дверью. Свеча потухла, он и кричал, и царапался… — голос её сорвался. — Еле нашли.

Сергей Иванович молча прошёл в дом. Не раздеваясь, не умываясь, сел на лавку в горнице и долго сидел, глядя в пол. Феврония стояла рядом, не смея заговорить. Она знала этот его взгляд. Знала, что сейчас в нём кипит.

Утром он позвал Юрку.

Мальчишка вошёл, бледный, с опухшим от слёз лицом, и сразу понял: сейчас будет. Юрка хорошо знал отца. Знал, что если он  молчит — значит, худо.

— Подойди, — сказал Сергей  ровно.

Сын подошёл. Ноги у него дрожали.

— Ты знаешь, за что? — спросил отец.

— Знаю, — прошептал Юрка.

— Что ты знаешь? — Сергей Иванович повысил голос, и в нём уже закипала та самая ярость, которую он сдерживал всю ночь. — Что ты знаешь, а? Ты знаешь, что мать твоя чуть с ума не сошла?! Что брат твой Яким в эту дыру лез, где и мужик-то здоровый еле пролезет?! Что тебя там камнем завалить могло — и всё, и не нашли бы! Ты это знаешь?!

— Знаю… — выдохнул Юрка, и слёзы уже текли по его щекам.

— Не смей лазать где попало! — загремел Сергей Иванович, и голос его разнёсся по всему дому. — Слышишь меня?! Не смей! Я тебе покажу, как в землю лезть, где тебе не положено!

Он шагнул к сыну, схватил его за плечо и потащил к лавке. Юрка не сопротивлялся. Он знал: если отец сердится за дело — спорить нельзя. Так учили и церковь, и «Домострой», и вся жизнь. За проступок наказывать обязательно, иначе из ребёнка не вырастет ничего путного.

Сергей Иванович взял розги — те самые, что всегда висели в углу, на гвоздике, наготове. Не для каждого проступка, но для такого — как раз.

— Ложись, — приказал он коротко.

Юрка лёг. Лицом в лавку, сжав зубы. Он не кричал — знал, что кричать бесполезно, — только вздрагивал всем телом, когда розга свистела в воздухе и опускалась на его худые плечи.

Феврония стояла в дверях. Она видела всё. Видела, как сын её, маленький, беззащитный, вздрагивает от каждого удара, как сжимаются его кулачки, как он пытается не заплакать — и не может. Она не выдержала. Молча выскочила во двор, прижалась к стене сарая и, закрыв лицо платком, заплакала сама.

Она хорошо знала Сергея. Если он сердился за дело — спорить было нельзя. Да она и не стала бы. Она сама всю ночь не спала, сама передумала самое страшное, сама молилась, чтобы Юрка нашёлся живым. Но смотреть, как его наказывают, — этого она вынести не могла. Материнское сердце разрывалось, но материнский разум понимал: отец прав. Надо. Иначе в следующий раз мальчишка полезет куда-нибудь похуже — и не вытащат.

Когда всё закончилось, Сергей Иванович вышел во двор. Он был бледен, и руки у него дрожали — может, от гнева, а может, от чего-то другого. Увидев жену, плачущую у сарая, он подошёл, остановился рядом.

— Полно, — сказал он тихо, и голос у него был уже не тот, что в горнице. — Полно, Феврония. За дело ведь. Сам знаешь.

Она кивнула, не отнимая платка от лица.

— Знаю, — прошептала она. — Знаю, Сергей Иванович. Только сердце-то не камень.

Он постоял ещё немного, потом тяжело вздохнул и пошёл обратно в дом — к сыну, который лежал на лавке, уткнувшись лицом в рукав, и плакал тихо, беззвучно. Сергей Иванович присел рядом, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Ну, будет, — сказал он уже мягче. — Будет, Юрка. Я тебя не для того наказывал, чтобы извести. А чтобы ты живой был. Понял?

Юрка кивнул, не поднимая головы.

— Понял, батюшка.

— То-то же. А теперь вставай. Умывайся, да за стол. Мать вон вся извелась. Не годится это.

И он вышел, оставив сына одного — с болью в теле, с обидой в душе, но и с тем странным чувством, которое приходит к детям, когда они понимают: наказали не со зла, а от страха за них. От любви.

И тут Сергей вспомнил. Было ему тогда лет десять, может, двенадцать. Он с мальчишками залез в чужой сад за яблоками — не потому, что голодный был, а так, ради удали. Их поймали. Стыдно было так, что до сих пор помнил. Отец не кричал. Он молча снял со стены розги, сел на лавку и сказал:
 
— Иди сюда, Сергей.
 
Он подошёл. Лёг. И началось. Розга свистела, опускалась на его худые плечи, и отец приговаривал — не зло, а как-то буднично, словно дело делал:
 
— Наука тебе, сынок! Это любя! Чтоб человек вырос настоящий!
 
Сергей тогда плакал. Не от боли — от обиды. Ему казалось, что отец его не любит, что он жестокий, что вот у других отцы — добрые, а у него — палач. Он не понимал тогда, что «любя» — это не пустое слово.
 
А отец, закончив, отложил розги, посадил его рядом и сказал, уже мягче, глядя прямо в глаза:
 
— Будет время — будешь и ты сыновей своих учить розгой. В нашем деле и кнут и пряник — ой как нужны, пока вас вырастишь! Думаешь, мне легко? — он помолчал, потом добавил тихо: — Я тебя не для того бью, чтобы больно было. А чтобы ты запомнил. Чтобы человек из тебя вышел. Понял?
 
Сергей тогда не понял. Кивнул, шмыгнул носом — и убежал. А понял много позже, когда сам стал отцом. Когда Яким впервые пришёл домой с разбитым носом, а Иван — с чужой вещью,  которую не смел брать. Когда Юрка в первый раз соврал, глядя честными глазами. И тогда он, Сергей Иванович, доставал розги — и бил. И приговаривал те же слова, что слышал от отца:
 
— Наука тебе, сынок! Это любя!
 
И  вот сейчас, Сергей Поганкин вдруг остро, до боли, почувствовал: отец был прав. Во всём прав. И кнут, и пряник — всё нужно. Пока вырастишь — семь потов сойдёт. И любовь — она не в том, чтобы жалеть да баловать. Она в том, чтобы человек вырос настоящий.