Записки из сумасшедшего дома

          Там мне "посчастливилось" работать в Перестройку. Тогда, в городе, почти одновременно, закрылись несколько предприятий, в том числе и наше КБ. Мы с грустью смотрели, как 20-тонный самосвал, нагруженный доверху чертежами, увозил плоды нашего труда на свалку. Бумаги жалко было, в хозяйстве она могла бы сгодиться. Почти без выходных пособий тогда было сокращено более 10 тысяч человек. И все они метались, в поисках работы. Но не было, ни-как-кой! На предприятии, где работал муж - зарплату выдавали копеечную и только 2 раза в год. Земельного участка тогда у нас ещё не было. И нашей семье, с двумя подростками, реально грозил голод. Докатились! А ведь мы - не лентяи.

          По великому блату, моя знакомая устроила меня в психоневрологический интернат санитаркой. И вот я - первый день на новой службе, радостно сознавая, что наша семья с голоду теперь не умрёт, я умею экономить. Моя начальница, старшая медсестра интерната, посмотрела на меня и властно сказала: "Будешь плохо работать, скандалить или воровать, уволю сразу. Понятно? На твоё место быстро другие придут, в шляпах!" "Понятно". Перестройка тогда у многих сформировала "комплекс раба, дорвавшегося до власти". Получила я инструкции и инвентарь: два халата, чёрный и белый, 300 гр. стирального порошка на месяц, ведро, тряпку, наполовину лысую швабру и такую же щётку для мытья стен. Мне показали огромный объём работы и я приступила к ней.

          Воздух в интернате был отвратительным, пропитанным страданиями и плохими мыслями, и таким вязким, что хоть топор вешай. Потому, что там 400 больных, немытых людей проживало. Через несколько минут я почувствовала на языке и губах сильный привкус мочи, в нос ударял запах аммиака. Всё тело моё вдруг начало сильно чесаться, как будто по нему какие-то бестелесные существа бегают и щекочут. Возникло просто навязчивое желание мыться, мыться... Четыре часа я драила с порошком вестибюли, коридоры, стены, лестницы, туалет, ванну, выходы на улицу и пр. Как раз накануне я читала книгу Солженицына "Архипеллаг - Гулаг". И поняла; А вот он и есть мой Гулаг. И я, как Солженицин, сейчас ещё нахожусь только

                В КРУГЕ ПЕРВОМ.

          Толи ещё будет... Начальнице моя работа понравилась: "Ладно, иди поешь в столовой, потом - домой. Порошок, халаты и щётку - пока будешь брать с собой домой, иначе украдут. завтра всё принесёшь. А ведро, швабру и тряпку - будешь оставлять в туалете, не тащить же их домой. Завтра, с восьми утра будешь делать то же самое - но на втором этаже. А послезавтра - к восьми. Я тебя на мужское отделение поставлю. Сутки - через трое работать будешь". В столовой мне дали немного поесть. Я всё сделала правильно, как мне объяснили, но утром свой рабочий инвентарь не нашла. Пришлось идти к замдиректору по хозчасти.

          Лидия Александровна оказалась моей знакомой, в КБ когда-то вместе работали. Она сказала: "Ну, ведро, конечно, спёрли, остальное - может найдётся когда-нибудь". Она выдала мне другой инвентарь, сказала, где его оставить. Послезавтра - ситуация повторилась. Доложила начальнице, она сказала: "Опять проворонила". Мне выдали инвентарь, и начальница повела меня в мужское отделение, где проживало 70 больных. "Галина Емельяновна помощницу принимай, объясни ей всё. Весь её инвентарь и халаты закрывай на замок вместе со своим". И ушла. Я поздоровалась с Емельяновной и назвала своё имя.

                ЕМЕЛЬЯНОВНА

          Она посмотрела на меня сверху вниз и сказала: "Ты бы ещё к девяти пришла! Мы - с семи утра работаем". "Хорошо, буду приходить к семи". Емельяновна продолжала: "Ну, на тебя не напасёшься, говорят, опять ведро просрала. Я здесь, на отделении - старшая, а ты теперь моя подчинённая - младшая. Ключи все у меня, тебе не дам, а то потеряешь. Вот я сейчас пойду бельё сдавать в прачечную, а ты покорми всех, кто в столовую сам не ходит. Посуду отвези на кухню. Потом помой все палаты (их 12), коридор, туалет, умывальную и ванну. В 10-30 обход врачей, всё уже должно быть чисто". Я принялась за работу.

          "Мальчики, кушать подано", шутила я, чтобы как-то разрядить унылую обстановку. Совсем немощных - покормила с ложки. С больными у меня сразу установились хорошие отношения. Линолеум в палатах был ужасный, весь в дырах, стены ободраны и шелушились, мыть было тяжело. Интернату срочно требовался ремонт, но его, естественно, не могло быть тогда. Емельяновна появилась только в 10-15, перед самым обходом врачей. Я к этому времени сделала всю работу за себя и за неё. Иначе бы нас отругали обеих, а меня вообще могли уволить, не разбираясь. Галине понравилось, что я работаю за неё, и она стала этим часто злоупотреблять.

          "Галя, дай мне чистую пижаму, деда из 8 палаты надо переодеть, он весь киселём облился. У меня же нет ключей от шкафа". "Нечего их баловать! Пускай грязный сидит!" "Но, ведь обход врачей сейчас будет, а он - весь в киселе". Галя нехотя выдала мне чистую пижаму, как будто от сердца отрывала. Я пошла переодевать деда. Он весь больной, скрюченный, с паркинсоном, расслабился и улыбался мне беззубым ртом. "Дедуля, давай-ка я тебя переодену". Сняла с него грязную пижаму, обтёрла ему лицо и руки мокрым полотенцем. Вдруг дед почему-то весь сжался в комок, закрыл голову руками, и упал на кровать. В дверях, подбоченясь стояла Емельяновна и ехидно улыбалась:

          "Дедуля... Хм!.. О! Ты нашла себе дедушку?.. Ну, вы только посмотрите, какая внучка нашлась у нашего дедушки!.. И чего ты перед всеми выделываешься, ты теперь такая же говночистка, как и я". Деда всего трясло и надеть на него пижаму стало довольно трудно. Емельяновна выхватила у меня пижаму и стала бить ею деда, обзывая его таким трёхэтажным матом, какого я, в свои 42 года ещё не слышала. "Галя, ну ты иди, я сама справлюсь... Ну, всё дедуля, видишь, ушла она"... Дед не сразу пришёл в себя. Вообще, вести себя, как кобра - это было в норме для Емельяновны. Она презирала весь мир за свою неудавшуюся Судьбу, раздавая больным мат и подзатыльники направо и налево.

          Ругаться  с Емельяновной было - себе дороже. И я сказала себе: "Да, Бог с ней разберётся". Оказалось, что он с ней уже давно разобрался. Одинокая она всю жизнь. Её дочка вышла замуж за преступника. У Емельяновны родился внук, отстающий в развитии. Жили они все вместе, было тесно, постоянно скандалили. Потом зять снова сел в тюрьму. По вечерам, нам, санитаркам давали немного пустого супа, каши и хлеба, чтобы наши семьи с голоду не умерли. Строго предупреждая, что еду надо уносить домой так, чтобы начальство ничего не узнало. Иначе - будет большой скандал.

          Через некоторое время у меня опять исчезло ведро из-под замка, ключа от которого у меня никогда не было. Я пошла за ведром к завхозу. Емельяновна злобно смотрела мне вслед и выговаривала: "Ну. забегала, забегала к большому начальству, все углы уже обссала". При инвентаризации обнаружилась недостача пододеяльника. И Галина, естественно, всё свалила на меня, сказав, что это я всё теряю, а она - нет. Начальница не стала разбираться и велела мне принести из дома, хоть какой-нибудь, старый пододеяльник, для отчёта. Пришлось принести. Моей семье надо было как-то выживать. Но это всё ещё были "цветочки".

                ЖАЛОВАНИЕ

          И вот, наконец-то я получила первую в интернате зарплату. Не помню, сколько это было в цифрах. Но, прикинув, я поняла, что на эти деньги я могу себе позволить купить только 2 кг сахарного песку. И больше вообще ничего, а ведь я отработала 180 часов. Сходила один раз в месяц в магазин - и моё жалование закончилось. Меня утешили: "В следующем месяце получишь больше, в полтора раза". Ну, значит, на 3 кг песку хватит!

                САШЕНЬКА

          Перед обедом у санитарок было небольшое время для отдыха, минут 20, не больше. Я сидела на своём "рабочем месте", в вестибюле. Больные, в ожидании обеда, ходили взад-вперёд, некоторые ползали по полу, недалеко от меня. Очень милый мальчик, красавец, с чёрными, волнистыми волосами и голубыми, безумными глазами смотрел на меня в упор. В его глазах было столько тоски и боли... Хотя публика в интернате - очень далека от сентиментальности, но его все, почему-то, называли Сашенькой. Он был сыном влиятельных родителей и в интернате - совсем недавно. Сашенька протягивал ко мне свои худые руки и тихо говорил:"Мама, мама"... У меня комок к горлу подступил: "Сашенька, ты маму ждёшь? Я - не твоя мама". Он подполз ко мне... И вдруг, как собака, уткнулся головой в мои колени. И заплакал...

          Слёзы таки брызнули у меня из глаз, от неожиданности. Я погладила его красивые волосы и подумала, что ведь и у меня сын почти такого же возраста. И, в это время, ни раньше, ни позже, мимо нас проходила главный психиатр интерната. Увидев такую сцену, она очень строго посмотрела на меня, как на дурочку, сказав, что я слишком заигрываю с больными, этого делать нельзя. Получается, что если я никого не бью, не ору, значит, непременно, заигрываю. Ну, железная логика! Вот уж, воистину, в большой дурдом я попала! Работала там 7 месяцев. Уже после моего увольнения, мне сказали, что Сашенька тихо умер. Он подавился едой под одеялом, так, что никто и не заметил. А ему ещё и 19 лет не было.

                ЮЛЬКА

          Юлька была молодая, лет 30-35. Она жила в закрытой палате интерната, с решётками на окнах. В её палате жило 5 человек. А всего, в интернате - таких было человек сорок. Их почти не выпускали из палат. Если выпустят, хоть на минуту - они сразу сделают какую-нибудь гадость или убегут. Больных из закрытых палат даже не выгуливали, "пасти" их было некому, и негде. Жизнь у них - хуже, чем в тюрьме. И дурели они по полной программе. Делать - то нечего, целый день ругались, иногда говном кидались и дрались. За драку их наказывали уколом аминазина. Если вдруг убегут, приходилось подключать милицию. А санитарку за такой побег - лишали последнего куска хлеба.

          У Юльки была особенность. Она абсолютно не признавала никакие туалеты. И все естественные дела делала только в кровать. Матрас мы ей меняли 2-4 раза в месяц, новых, конечно, не давали. Подушку тоже не давали, только одеяло, без пододеяльника. Потому, что в матрасе и подушке у неё очень быстро заводились черви, особенно летом. Я это видела. Еду она выхватывала из рук у санитарок, всю мгновенно съедала. И норовила отнять у кого-нибудь, кто не успел съесть. "Юлька, не торопись, ведь ты можешь подавиться" - часто говорили ей. Но она никого, никогда не слушала. И однажды она подавилась. Пытались ей помочь, но не получилось, умерла от удушья. Это было не в мою смену.

                НАДЕЖДА

          Надежда родилась нормальной девочкой, но у пьющей матери. В детстве тяжело переболела полимелиолитом. И ноги у неё перестали ходить, она только ползала. Сшили ей в интернате толстые чехлы для ног. У Надежды был мужчина, который часто её навещал. Он тоже был нездоров. Наде очень хотелось иметь ребёнка, у неё был сильный материнский инстинкт. И она забеременела. Конечно, ей сделали аборт, но на позднем сроке, т.к. не заметили её беременность. Трубы перевязали. Родившись, девочка кричала. Очень Надежда переживала об этой загубленной Душе ребёнка.

          Через месяц - она хотела покончить жизнь самоубийством и бросилась с  лестницы второго этажа на бетонный пол. Но не разбилась, а только покалечилась. Материнский инстинкт был очень сильным у многих молодых женщин интерната. Но рожать им не разрешали, делали аборты. Женщины постоянно нянчились с кошками и собаками, заворачивали их в полотенца, кормили, песни им пели, на свою кровать укладывали спать. Один кот, чёрно - белый, с ярко - зелёными глазами, у них был такой красавец, и добрый, ласковый, что ему первое место на любой выставке было бы обеспечено. На это чудо природы все приходили посмотреть. Женщины им гордились, как своим ребёнком.

                ЖИГАН

          Этот молодой человек из интерната всем говорил, что скоро уйдёт жить в общежитие. Какие-то дальние родственники обещали его устроить на работу дворником. Директор и главный психиатр, якобы уже дали на это согласие, и документы уже оформляются. В предчувствие новой жизни он ходил довольный, с орущим магнитофоном. У Жигана была очень злая и чёрная душа. Хотя внешне он пытался быть добродушным, Шутил, умел красиво говорить. Но, подходя к нему, многие чувствовали в нём какую-то страшную, бесовскую силу. Диагноза я не знаю. Но, в народе - это раньше называли одержанием бесами. И эта дьявольская сила скоро показала себя во всей красе. Как-то вечером, одна молодая женщина из интернатовскх отказала ему в сексуальных услугах. За это он ей отомстил. Разрезал и распотрошил её красавца кота с зелёными глазами. И подвесил его на веранде. С тех пор Жигана забрали в психиатрическую больницу пожизненно, и поместили в одиночную, закрытую палату.

                ЛЁНЬКА

          Лёнька родился без ног. Родители - алкоголики. Сначала в детском интернате жил, потом, вот сюда перевели, в психоневрологический. Другой жизни он и не видел. С головой - у него было всё в порядке, книжек много читал, очень хорошо соображал. Не место ему здесь. Но ведь его никто не спрашивал. Дом престарелых и инвалидов в городе был переполнен и частенько, нормальных инвалидов направляли жить с психохрониками, в одну палату. Сделали Лёньке тележку с четырьмя колёсиками, перчатки на руки выдали и две деревяшки, чтобы отталкиваться ими. Катался по интернату и по двору. И каждое лето, втайне от всех, отправлялся в путешествие, В Москву. Автобусная остановка была около интерната.

          Доезжал до вокзала, а там садился на Московский поезд. Без билета, конечно. Жалели его, не голодал, денег немного давали, особенно в Москве. Там он был неделю или две. Потом возвращался в интернат, зная, что будет наказание. Наказывали Лёньку уколом аминазина, вводили "лошадиную дозу". А он и весил-то всего килограммов 40. Держали его старшая медсестра и санитар, он кричал: "Не имеете право! Я - не псих!" Видеть это было нестерпимо. Хотелось его защитить, крикнуть медикам: "Ну, не будьте же вы такими фашистами! Он же - нормальный, несчастный только очень!" Но... Стоило бы мне тогда только вякнуть - и моей семье пришлось бы всерьёз голодать. Мы и так - недоедали.

          А больше ничего бы не изменилось. Потому, что ситуация во всей стране была абсолютно ненормальная. Я ведь работала без оформления документов, официально в работниках - не числилась. Много таких тогда было, в Перестройку. Я всё прекрасно понимала, меня предупредили, когда на работу брали. После укола Лёнька "отключался" на два дня. От расслабления, всё содержимое его кишечника и мочевого пузыря выливалось на кровать. Он не мог это контролировать. Потом долго восстанавливался. После такого наказания - вид у него несколько дней ужасный, язык вываливался изо рта, слюна текла по рубашке. Я видела, как часто больных наказывали таким варварским способом за непослушание. Умнее они от этого, конечно, не становились.   

                ЭЛЬВИРА

          Меня перевели работать в женское отделение, там было 40 больных женщин. Мне, в моё отделение нужно было проходить через другое отделение (планировка такая), в котором работала Эльвира. С 6 утра раздавались её властные покрикивания, палаты были открыты. Она меняла бельё и бросала на пол тех больных, которые её не слушались. Больные стонали, плакали. Увидев это, я вздрогнула от неожиданности. С тех пор я стала врагом Эльвиры. А Судьба у неё страшная. Сидела в тюрьме несколько лет за воровство.

          Там родила мальчика от рецидивиста. В возрасте 16 лет, её сын изнасиловал 4-х летнюю девочку, и получил 7 лет тюрьмы. Через 4 года его выпустили. Пришёл домой, и месяца через два - дотла сжёг дом, в котором им с матерью принадлежала только половина. Я видела это пепелище. Это произошло уже после моего увольнения. Пострадали ни в чём не повинные соседи. С тех пор сын исчез. А, уже немолодая, Эльвира попросилась работать в городской дом престарелых, чтобы потом там доживать свой век. По ходатайству из психоневрологического интерната - её взяли.

                ГЛУХАЯ ВАЛЯ

          Валя работала добросовестно. Но говорила очень громко, от этого все уставали. Совесть её мучила постоянно за своё давнее прошлое. От этого она и слух потеряла. Когда-то, в возрасте 16 лет, Валя родила мальчика и выбросила его. Старшая сестра подобрала ребёнка и вырастила, как своего сына. Он называл её мамой. Валя всё это видела и душа у неё постоянно болела за свой грех молодости. Но, изменить уже было ничего нельзя.
               
                БАБУШКА НИНА

          Её называли бабушкой Ниной. Она была самой старшей по возрасту в интернате. Работала санитаркой в "палате смертниц", с теми, кто уже последние дни доживает, и с кровати встать не может. Я спросила её, почему она вынуждена работать в столь почтенном возрасте. Она сказала, что живут они вдвоём с внуком, родители его погибли. Васенька отстаёт в развитии. Его хотели забрать в интернат для отстающих детей, она - не отдала. Теперь ему уже 18 исполнилось. У них с Васенькой - хорошие отношения, и две - очень маленькие пенсии. Им на жизнь не хватает. Вот и приходится ей подрабатывать. "Страшно мне умирать, девочки. Ведь Васеньку сюда, в интернат заберут. У него, кроме меня - никого нет, он это понимает. Вот и стараюсь жить из последних сил".   

                КОЛЯ

          Коля был хмурым молодым человеком. Тихий такой, как серая мышка, своё на уме, неинтересный. Молодые женщины из интернатовских - его не любили. И он втайне ходил удовлетворять свои интимные потребности в "палату смертниц". Там лежали пожилые женщины, очень бледные, худые, которые уже ничего не могли и только смерти ждали. Очень тщательно Коля выбирал время, вечером, когда начальства уже нет, а санитарка вышла. Его конечно, вычислили, но не сразу, потому, что сложно было такое предположить.

                БАНЯ
 
          По четвергам в интернате был банный день. Хотя, конечно, пускали и в другие дни помыться в баню. Но только тех, кто условно нормальный, без фокусов. Ванны тоже были во всех отделениях. Мыться можно было - в любое время. Но, никто из больных особо и не торопился это делать. Многие, как-то не понимали, а зачем это надо, они и так - чистые. В этом я убедилась, когда меня в один из четвергов поставили работать банщицей. Банщиков - мужчин в интернате не было никогда. Мне дали длинную рубаху. Сначала надо было помыть мужчин, потом - женщин. Мужики заходили все в трусах, стеснялись, наверное. Я намылила одного больного. И он сам тут же вылил на себя тазик воды и убежал одеваться. Со вторым было тоже самое. Вернуть их было невозможно.

          Многие убегали, не прикасаясь к мылу и мочалке, лишь вылив на себя таз воды. От помощи отказывались. Я поняла, что эта банная система сформировалась очень давно, и спорить с ней бесполезно. А я - лишь временное звено в этой устоявшейся, интернатовской системе. Нижнюю часть тела большинство больных мужчин не мыло вообще никогда. Волосы на голове им сбривали наголо. Лишь некоторые женщины мылись боле менее старательно, со своим шампунем, которого никому не давали. А большинство женщин тоже - только польют на себя воду и идут одеваться. И насильно их не помыть, вырываются. Волосы постригать тоже многие женщины не давались. Их стригли коротко, но не наголо. Многие были со вшами, заразиться было легко. Огромные ногти на ногах больным постригали "лошадиными ножницами". 

                ЧЕСОТКА

          Неудивительно, что при такой банной системе началась эпидемия чесотки. Заразилась большая часть больных и многие санитарки. Это было - два месяца ужаса. Больных медсёстры мазали с головы до ног. Но лекарство в интернате было очень слабым и помогало плохо. Санитарки лечились дома керосином. От всего увиденного и услышанного в этой инфернальной обители мучений, у меня тогда как-то сами собой сложились стихи:

                Стоит, красуясь на пригорке,
                Благоухающий на вид,
                Пансионат, от горя горький,
                Снаружи - Рай, Внутри - Аид.

                А если проще - богадельня,
                Где жизнь, за пазухой Христа,
                Полна досуга и безделья,
                И потому она пуста.

                Там люди, двигаясь по кругу,
                Несут в Душе больную мысль.
                Они наскучили друг другу
                И потеряли жизни смысл.

                Там места нет земным мечтаньям,
                Ущербный ум, убогость чувств.
                Там всё пропитано страданьем,
                И воздух чувствуешь на вкус...

                Себя обманывать не надо,
                В своём движении назад,
                Греши да пей - и вот награда:

                Ещё один кусочек Ада,
                Что лишь похож на Райский Сад.


                КОМИССИЯ

          Это слово внушало руководству страх. Ситуация, почти, как у Гоголя: К нам едет ревизор!!! Сразу начиналась суета. Что-то сверяли в документах, отчётах. Срочно подписывали швабры краской. Одной шваброй не полагалось мыть палаты и туалеты. Но двух - у санитарок никогда не было. И даже половые тряпки подписывали и вывешивали, напоказ. Ну, это уж вообще, нонсенс! Опрыскивали дезодорантом все помещения и палаты, чтобы воздух казался чистым. Это, конечно, была иллюзия, которой хватало ненадолго. Комиссия уходила, все выдыхали. Ну, на этот раз - пронесло...

                ВЕРА, ЛЮБА И ДРУГИЕ

          Вера пыталась отравиться насмерть. Где-то нашла денег на водку и выпила целую бутылку. Но, не умерла, а долго болела. У Любы украли шоколадку, которую выдали спонсоры всем больным на какой-то праздник. Для неё это была трагедия мирового уровня с тихой истерикой. За громкую истерику - укол аминазина в задницу полагался. Утешить её было некому. Вкус шоколада все давно забыли. Перед завтраком, обедом и ужином все ходячие больные собирались около столовой. И у них было что-то вроде соревнования: кто круче выскажется. Матом, в основном.

          Они постоянно самоутверждались таким способом. "Победителя" - бурно приветствовали возгласами. И все были даже по-своему счастливы. Это у них было такое постоянное развлечение, за неимением других. Больные постоянно "дружески" пинались, лягались, обзывались, без драк. Потому, что за драки наказывали сурово. После смены я шла домой, и случайно услышала общение трёх подростков, идущих на занятия в училище. Они вели себя абсолютно так же: пинались, лягались, обзывались матом, вроде, как любя, и ржали, как лошади. В Перестройку дурдом быстро расширял границы своего влияния.

                2026 г.