про любовь к книгам часть 2

Огонь уже не плясал, а тихо тлел, и внук, поджав ноги, смотрел на деда так, будто хотел разглядеть в его лице все его прежние жизни.

— Дед, а ты ведь тоже мальчишкой был… Ты когда-нибудь делал что-то такое, что отцу совсем не нравилось?

Шаман помолчал. Поправил меховую накидку, будто прятал в этом движении ту самую неловкость, которая живёт в каждом, кто помнит себя маленьким и упрямым.

— Было, внук. Ветер в голове гулял так, что ни удержать, ни унять. И однажды набезобразил я — по-мальчишески, глупо, но с размахом. Отец тогда строго сказал: «Всё. Книги в библиотеку, новых не брать». Запретил. И в этом слове было столько усталости, что оно било сильнее крика.

А я ведь без книг уже не мог. Они были моим миром, моим трамваем, который везёт через восемь остановок к сокровищам. И вот я снова пошёл в библиотеку. Снова набрал толстых томов, снова нёс их, как ключи от других вселенных. Только теперь прятал. За шкафом, под половицей, в сарае, где пахло сеном и пылью. Читал по ночам, при свете карманного фонарика, пока глаза не слипались.

И, конечно, отец нашёл. Не потому что был зол, а потому что знал меня, как знают своё дитя: по шагам, по тишине, по тому, как я слишком старательно делал вид, что всё в порядке.

Он стоял в дверях, держал в руках эти спрятанные книги, и в глазах у него было не столько раздражение, сколько обречённость.
— Я же тебе запретил, — тихо выдохнул он.

Я опустил голову. Но тут же поднял. Потому что где-то внутри уже зрела эта мальчишеская твёрдость: если уж отвечать, то в глаза.

— Запретил, — прошептал я.

Отец тогда не стал долго говорить. Повернулся я к нему пятой точкой, и я понял, что сейчас будет по-взрослому, по-суровому. Встал напротив, чтобы ему было удобнее… Я зажмурился, но не закричал. Выдержал всё стоически, как мужчина. Без всхлипов, без оправданий. Просто принял.

А когда всё кончилось, отец сел на край лавки, положил эти книги рядом и вдруг сказал:
— Ты упрямый. И ты любишь читать. Это хорошо. Но упрямство должно быть не против меня, а против лени, против глупости, против того, что тянет вниз. Если уж ты готов терпеть ради книг, пусть это будет ради чего-то настоящего.

С тех пор мы договорились: никаких тайников. Если хочу читать — говорю. Если провинился — отвечаю, но без вранья. И знаешь, внук, это правило мне потом всю жизнь помогало: не прятать ни свои ошибки, ни свои страсти.

Внук сидел тихо, будто примерял на себя эту тяжесть — и отцовское слово, и ту молчаливую стойкость, которая рождается не от злости, а от понимания: я могу выдержать.

— Значит, он всё-таки разрешил читать? — спросил он наконец.

Шаман улыбнулся, но в улыбке этой было немного грусти.
— Разрешил. Только теперь я уже сам знал цену этому разрешению. И каждую книгу, которую брал с полки, я читал не просто запоем — я читал её как обещание: не прятаться, не врать, идти прямо.

Он протянул руку, коснулся плеча внука:
— Сейчас детям не надо прятать книги. А иногда кажется, что им вообще не хочется их брать. Но знаешь, дело ведь не в том, читает ребёнок или нет. Дело в том, чтобы у него была своя «золотая серия» — то, что зажигает глаза. Пусть это будут не бумажные корешки, а истории, которые цепляют. Главное — чтобы он знал: за своё увлечение можно стоять. Только пусть делает это честно, без тайников и без обмана.

Внук кивнул. Подбросил ветку в огонь, и пламя взметнулось, словно хотело дотянуться до той самой библиотеки, до золотых орнаментов, до мальчишки, который был готов вытерпеть всё ради очередной толстой книги.