Семёныч. Картошка

«Не слышны в саду даже шо-ро-хи!» — эти позывные радио «Маяк», звучащие из репродуктора на здании сельсовета, с которых начиналось утреннее вещание, Семёныч обычно слышал уже на речке с удочкой в руках. Но в то утро он оставил рыболовные снасти на скамейке у крыльца, а к раме велосипеда стал привязывать лопату. Затем поставил на багажник довольно увесистый ящик с семенным материалом картофеля и тоже обвязал его куском бельевой веревки.

— Марусь, ну так я поехал?

— Да едь ты уже! Сколько можно собираться! Небось на рыбалку б давно умчался...

Семёныч снял калоши, ловким движением обмотал вокруг стопы портянку и сунул ногу в кирзовый сапог; стукнул подошвой о дорожку и, удовлетворённо крякнув, надел второй.

— Марусь, всё, поехал.

А было это во времена «застоя», как теперь говорят даже те, кто ещё помнит то золотое время.

В сельской местности люди привыкли жить со своего огорода, но его, того самого огорода, им казалось недостаточно. Исходя из этого, на предприятиях: где руководством, где через профсоюзы каждый желающий наделялся тремя сотками земли на специально отведённом под эти нужды поле. Называли эти участки «бахчами» потому, что сажали на них в основном арбузы, дыни, огурцы, ну и, конечно же, картошку — куда без неё!

Вот именно с этой целью — посадить картошку — Семёныч и был отправлен из дома. Не без скандала, конечно, — какая работа, когда рыба в реке так ждёт Семёныча, что «кушать не может!»

— Яша, только смотри, я же тебя знаю! Чтоб без фокусов!
Пока не посадишь всю картошку — никакой рыбалки.

Семёныч молча кивнул и перекинул ногу через раму велосипеда.
Путь в два километра он преодолел минут за десять, а вот найти колышек со своей фамилией сразу не удалось. Благо, люди, прибывшие раньше него, подсказали, что пенсионерам участки выделили отдельно — в другом ряду.
«Сейчас быстро посажу», — думал Семёныч, — «и ещё успею к предобеденному клёву».
Разочарование начало приходить уже через двадцать минут работы.
«Так. В ряду двадцать лунок. По две картофелины в лунку, итого сорок. Посадил два ряда — это восемьдесят... По сорок грамм каждая — три килограмма... А у меня в ящике тридцать... Выходит в десять раз больше... Это что же получается? Ещё двадцать рядов?!» — Семёныч аж присел от собственной математики.

— Я же до вечера не поспею! — произнёс он вслух с негодованием.

      Но делать нечего: пообещал посадить — будь добр! Следующие два часа прибавили восемь рядов и убавили почти половину картошки, и это при том, что Семёныч стал бросать в лунку по три штуки вместо положенных двух. Ещё двадцать лунок — по четыре. А новый ряд шёл уже без счёта: Семёныч просто набирал жменю, сыпал и загортал. Ему казалось, что с каждой взятой из ящика картофелиной оставшаяся становится в два раза мельче, а значит, количество её увеличивается.
   И всё бы ничего, но тут мимо на мопеде Верховина проехал приятель Семёныча Николай Синицын.

— Кузьмич, — крикнул Семёныч, — а чего не на рыбалке? Тоже картошку сажать?

    Кузьмич остановился: «Я был. Она сегодня ловится как сумасшедшая. Я ведро наловил... вот такой!» — и он жестом показал на руке чуть больше ладошки. — «Завёз домой и решил приехать посмотреть на всходы. Я же давно посадил, уже две недели как».

    Семёныча как кипятком обдало. Нужно ехать! Но что делать с картошкой? Решение пришло само собой: он подошёл к меже, выкопал яму побольше, высыпал в неё оставшуюся картошку, присыпал землёй, притоптал и разровнял граблями. Таким образом, похоронив семена, он посчитал себя свободным от взятых ранее обязательств.

— Яша, а почему делянка под картофель такая маленькая получилась? Ведь семенного много было? — спросила Маруся через две недели, придя с бахчи.

— Марусь, так она же мелкая была, я по пять штук ложил.

    Прошла ещё неделя. Семёныч сидел на лавочке за двором. И по всему его виду было понятно, что что-то произошло, и произошло неприятное.

— Ты представляешь, Женя, я же Кузьмича уважал! Мы же работали одно время вместе! А он взял и сдал меня моей, — обратился Семёныч к подошедшему соседу.

— Это как? — отозвался тот.

— Только он видел, как я закапываю непосаженную картошку... А иначе как бы она узнала?! Я там всё замаскировал! Вон, обиделась! Не разговаривает со мной...

     Женя не стал вдаваться в подробности, а поверил на слово. Они ещё немного пообсуждали Кузьмича с его ведром рыбы, которую он почему-то наловил именно тогда, когда Семёныча не было на рыбалке, и которая даже не клюнула по прибытию его на речку в тот день. Потом Семёныч без радости показал Евгению новую блесну, сделанную из ружейной гильзы; оба посетовали на то, что выпить надо бы, да вот жаль — нечего, и разошлись по домам.

Ещё целую неделю Маруся была обижена на Семёныча, а Семёныч — на Кузьмича...
Пришло время делать прополку.
Добравшись до бахчи первым Семёныч положил велосипед у края участка, взял тяпку и, сделав несколько шагов, остолбинел от неожиданности: справа, прямо на меже, зеленели густые всходы похороненной им картошки.
Семёныч расхохотался вслух:

— Ну надо быть таким идиотом! Как я не сообразил тогда, что она вырастет?! Это точно уже старческий маразм! — и про себя добавил: «А я на Кузьмича грешил! Нужно будет взять бутылочку и выпить с ним "мировую"».

— Да нет, Яша, это рыбалка тебе мозги отключает! — прокомментировала подошедшая Мария...

Но Семёныч её уже не слушал — его руки тяпкой рубили набирающий силу сорняк, а мысли были уже далеко — там, где солнце поднимается из-за горизонта; там, где густой туман стелется над самой водой; там, где он, Семёныч, действительно счастлив, независимо от того, ловится рыба или нет...