Сергей Поганкин. глава 66. Лаз у дома

Вечер опускался на Псков медленно, но неумолимо. Солнце уже скрылось за частоколом крыш, и в горнице Поганкиных зажгли сальные свечи. Феврония сидела у окна, глядя на двор, и в её глазах росла тревога, которая с каждой минутой становилась всё острее. Юрия не было.

Обычно младший сын возвращался с улицы, едва только начинало смеркаться. Детей старались держать в строгости. Но он был непослушным мальчиком , которому не раз перепадало от отца. Дома его почти никогда не было— игры с друзьями, шумные забавы. Старшие сыновья такими не были. И Февронье часто приходилось отчитывать сына за грязную и изодранную одежду, которую она постоянно чинила.

— Гаврила! — позвала Феврония, и в голосе её уже звенела та самая нотка, которую слуги знали и боялись. — Сбегай к Фёдору, к Марье. Может, Юрка у них. И к кузнецу загляни, к Богдану.

Гаврила, старый слуга, ещё помнивший Сергея Ивановича молодым, поклонился и вышел. Вернулся он через полчаса — запыхавшийся, с пустыми руками.

— Нет нигде, матушка. У Фёдора не был. У кузнеца Богдан говорит, что не видел. И ребята дворовые сказывают, что не примечали.

Феврония поднялась с лавки. Руки у неё дрожали, но голос оставался твёрдым.

— Яким! — позвала она. — Яким, иди сюда!

Яким прибежал сразу — видимо, уже слышал, что что-то неладно. Анна выглянула из-за его плеча, прижимая к груди маленького Семёна.

— Юрки нет, — коротко сказала Феврония. — Ищи.

И начались поиски. Дворовые с факелами и фонарями рассыпались по улицам Запсковья. Яким сам обошёл соседей — купцов, ремесленников, знакомых, — и везде слышал одно и то же: не видели, не знаем, не приходил. Феврония металась по двору, не находя себе места. Анна увела Семёна в дом и уложила в зыбку, а сама вернулась и встала рядом со свекровью, молча, готовая помочь чем угодно.

Марфушенька, ничего не понимая, крутилась под ногами и капризничала, и Феврония, обычно такая терпеливая, прикрикнула на неё — и тут же, спохватившись, прижала к себе, прошептала: «Прости, золотинка. Прости».

А Иван всё это время стоял в стороне. Бледный, сжавшийся в комок, он смотрел, как ищут брата, и молчал. Что-то давило ему на сердце, что-то не давало покоя. Он знал. Он догадывался. И боялся сказать.

Наконец, когда Яким вернулся во двор — усталый, злой, с пустыми руками, — Иван шагнул к нему. Медленно, словно через силу.

— Яким… — голос его сорвался. Он откашлялся. — Яким, я… я, кажется, знаю, где он.

Яким обернулся резко, схватил его за плечи:

— Где?!

Иван опустил глаза. Ему было стыдно. Страшно. Он знал, что сейчас будет, — и всё равно должен был сказать.

— Помнишь… помнишь, я про лаз говорил? В овраге, за баней? — Яким кивнул нетерпеливо. — Я туда с Богданом ходил. Вчерась. А Юрка… — Иван сглотнул. — Он, наверное, за нами увязался. Он всегда за мной ходит. А я не знал. Я не видел. А сегодня он мог… мог один полезть. Я ему про дверь рассказывал. Про каменную. Он говорил, что хочет посмотреть.

Яким отпустил его плечи. Лицо у него потемнело.

— Ты… — начал он, но сдержался. Сжал кулаки, выдохнул. — Свечи. Факелы. Верёвку. Живо!

Он бросился к сараю, крикнул дворовым:

— Все за мной! В овраг, за баней! Там лаз!

Феврония, услышав это, побледнела так, что стала белее снега.

— Лаз? — переспросила она. — Какой лаз? Яким, что происходит?!

Яким не успел ответить. Иван, чувствуя, что вина его сейчас раздавит, шагнул вперёд:

— Матушка, прости. Это я виноват. Я про лаз рассказал. А Юрка, видно, один полез. Я не думал, что он… Я не знал…

Феврония покачнулась. Анна подхватила её под руку.

— Господи, — прошептала Феврония. — Господи, спаси и сохрани. Яким, найди его. Найди!

Яким уже был у ворот. Он обернулся на миг, кивнул матери — и исчез в темноте, а за ним, с факелами и верёвками, повалили дворовые.

А где-то на дороге, в темноте, поспешал домой Сергей Иванович, ещё не зная, что в его доме беда.

Овраг за баней встретил их темнотой и сыростью. Факелы отбрасывали на склоны прыгающие тени, крапива жгла руки даже сквозь рукава, но Яким не замечал ничего. Он первым подошёл к заветной дыре, присел на корточки, посветил внутрь. Лаз был узким — не шире плеч взрослого мужчины, — и из него тянуло холодом и какой-то древней, затхлой сыростью.

— Свечи! — приказал Яким. — И верёвку. Живо!

Здоровые мужики из дворовых, стоявшие рядом, переглянулись. Гаврила, кряжистый и широкий в плечах, покачал головой:

— Не пролезем, Яким Сергеевич. Там, гляди, и ты-то еле пройдёшь. Обсыпается всё.

Яким выругался сквозь зубы. Он и сам видел: свод местами просел, известняковые плиты торчали острыми краями, и с потолка сыпалась белая пыль. Лаз был очень старым — может, ровесник самого города, — и время изрядно его потрепало.

— Я полезу, — сказал Иван, шагнув вперёд. — Я знаю дорогу. Я с Богданом ходил.

— Нет, — отрезал Яким. — Ты уже находился. Я сам.

Он скинул кафтан, взял у Гаврилы факел, привязал к ноге конец верёвки и, согнувшись, скрылся в дыре. Ход был такой узкий, что плечи его тёрлись о стены, а в некоторых местах приходилось двигаться боком. Факел трещал, освещая неровные стены, покрытые серым налётом, и Яким слышал, как позади него, где-то далеко, переговариваются оставшиеся наверху люди.

Через несколько минут он добрался до расширения — того, где путь был закрыт. И Яким тут же замер.

Впереди, в темноте, скреблось. Тихо, едва слышно, но отчётливо — как будто кто-то маленький и слабый царапал камень. Или железо. Или дерево.

Яким поднял факел выше и увидел дверь. Ту самую — тяжёлую, обитую почерневшим железом, с огромным ржавым кольцом. Она была приоткрыта — совсем чуть-чуть, на ладонь, — и из-за неё и доносился этот звук.
Скребущийся звук на миг затих, словно тот, за дверью, тоже прислушался. А потом раздался снова — отчаянный, торопливый, с каким-то всхлипом.

Яким шагнул вперёд, ухватился за ржавое кольцо и потянул. Дверь поддалась тяжело, со скрипом, словно не хотела открываться. Он рванул сильнее — и она распахнулась.

За дверью, при свете его факела, все увидели Юрку.

Мальчишка сидел на полу, сжавшись в комок, привалившись спиной к стене. Лицо у него было грязное, в разводах от слёз, глаза красные, опухшие. На коленях валялся огарок свечи — потухшей, — и воск растёкся по полу бесформенной лепёшкой. Он, видимо, пытался открыть дверь сам — с трудом приоткрыл, — но она захлопнулась за ним, и сил открыть её снова у него уже не было. Он царапался, звал, плакал — и никто не слышал.

Сейчас он смотрел на Якима снизу вверх, и губы у него дрожали так сильно, что он не мог выговорить ни слова.

— Юрка! — выдохнул Яким, опускаясь перед ним на колени. — Живой! Живой, слава Богу!

Он схватил брата в охапку, прижал к себе, и Юрка, уткнувшись ему в плечо, разрыдался — громко, взахлёб, как плачут дети, которые слишком долго держались.

— Я… я хотел… посмотреть… — всхлипывал он. — Дверь… она открылась… а потом… закрылась… а я не мог… я не мог её открыть… там темно… Яким, там так темно…

— Всё, всё, — Яким гладил его по спине, по грязным волосам. — Всё, братик. Я здесь. Я тебя вытащу. Слышишь? Всё уже хорошо.

Он поднял Юрку на руки — тот был лёгкий, как пушинка, — и понёс обратно к выходу. Факел освещал путь, и в его свете было видно, что мальчишка весь дрожит, но уже не от страха, а от облегчения.

Когда они выбрались наверх, свежий ночной воздух ударил в лицо. Юрка зажмурился, вцепился в Якима крепче. А наверху уже ждали — дворовые с факелами, Гаврила, бледный Иван.

— Нашёлся! — крикнул кто-то, и по оврагу прокатилось облегчённое:

— Живой! Живой!

Иван бросился к брату, но Яким остановил его взглядом.

— Потом, — сказал он коротко. — Сначала домой. Мать с ума сходит.

И они пошли — Яким с Юркой на руках, Иван следом, опустив голову, дворовые с факелами. А где-то на дороге, в темноте, всё ещё поспешал домой Сергей Иванович, не зная, что беда уже позади, что сын его найден, что ночь эта закончится не горем, а облегчением.