Имя на поэтической поверке. Михаил Голодный

  В пору моего пионерского детства, в 60-х годах, на Брянщине, в городе Новозыбкове, по Всесоюзному центральному радио, я часто слышал эту песню, в комнате, из чёрного конусного репродуктора, именуемого в глубинке «тарелка»:

            «Песня о Щорсе»

Шёл отряд по берегу, шёл издалека,
Шёл под красным знаменем командир полка.
Голова обвязана, кровь на рукаве,
След кровавый стелется по сырой траве.
«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас бой ведёт?
Кто под красным знаменем раненый идёт?» -
«Мы сыны батрацкие, мы за новый мир,
Щорс идёт под знаменем – красный командир.
В голоде и холоде жизнь его прошла,
Но недаром пролита кровь его была.
За кордон отбросили лютого врага,
Закалились смолоду, честь нам дорога».
Тишина у берега, смолкли голоса,
Солнце книзу клонится, падает роса.
Лихо мчится конница, слышен стук копыт,
Знамя Щорса красное на ветру шумит.

 Русский, советский поэт и переводчик, журналист, военный корреспондент, Михаил Семёнович Голодный, настоящая фамилия – Эпштейн, родился в еврейской семье, 24 декабря 1903 года, в городе Артёмовск (Бахмут), Екатеринославской губернии – погиб 20 января 1949 года, город Москва.

 Отец, чернорабочий, с 12 лет работал на гребёночной фабрике, сын Михаил тоже начинал с чернорабочего, потом стоял у станка на той же фабрике в Екатеринославле, куда семья переехала в 1906 году.

 Вот что писал выдающийся поэт ХХ века, Евгений Александрович Евтушенко о советском поэте Михаиле Голодном и его товарище, по перу  и юности, Михаиле Светлове,  в пятитомной антологии «Поэт в России – больше, чем поэт. Десять веков русской поэзии», 2013-2017 годов.

 Кстати, в антологии помещена поэма Михаила Голодного: «Верка Вольная», в пятом томе, и составитель антологии Евгений Евтушенко, к каждой авторской подборке стихов, добавлял своё эссе, с отрывком из которого, я ознакомлю читателей.

«С 12 лет он выросший в трудовой  еврейской семье, работал на гребёночной фабрике в Екатеринославле (ныне Днепр) и, как многие провинциально романтические подростки за чертой оседлости, мечтал о революции, которая отменит это унижение.

Но вряд ли он мог догадываться, что утвердившись, революционная идеология, как беспощадный гребень, начнёт выдирать романтизм из слишком горячих голов,  и многие изначальные идеалисты либо пойдут под расстрел, либо сопьются, либо превратятся в трусов и циников, а некоторые в палачей.

Друзья по Екатеринославлю Михаил Эпштейн и Михаил Шейнкман вошли в литературу под псевдонимами. Один оглядываясь на прошлое (и на Демьяна Бедного конечно), назвал себя Голодным, другой, мечтая о светлом будущем, стал Светловым.

 Оба крепко связали себя с комсомолом. Но и винтовкой новой власти послужили. Голодный добровольно вступил в ЧОН (партийно-военные части особого назначения), известные жестокостями с колеблющимся крестьянством, состоял в комиссии губкома РКСМУ по переселению «буржуазных элементов», из принадлежавших им домов и квартир.

 Здесь даже заикаться о справедливости не полагалось, ибо это было бы расценено как пособничество классовым врагам. Гуманные колебания приравнивались к предательству. Спрос был не на идеалистов, а на исполнителей.

Голодному и Светлову кое-как удалось выскользнуть из рук, втягивавших их в красное колесо, но время от времени им напоминали о прежних «шатаниях» и опять пытались привлечь к сотрудничеству.

Несмотря на пересечение их судеб в коридорах власти, пахнущих порохом расстрелов, не только по талантливости, но и по литературному образованию они были несравнимы. Светлову несколько повезло в его полуголодном детстве.

Он вспоминал: «Моя культурная жизнь началась с того дня, когда отец приволок в дом огромный мешок с разрозненными томами сочинений наших классиков.

Книги были нужны матери, которая торговала жареными семечками, для кульков. Голодный и такого подарка в детстве не досталась».

Как видим, Евгений Евтушенко, образно и точно, обрисовал особенности времени, в котором рос и жил Михаил Семёнович Голодный.

  Детство и юность Михаила Голодного прошли в Екатеринославле на улице Александровской, ныне улица Сечевых Стрельцов, в городе Днепр, бывший Екатеринославль.

 После установления Советской власти в городе, Михаил Голодный, вместе с комсомольским поэтом, Михаилом Светловым, стояли у истоков молодёжного рабфаковского движения.

  Писать Михаил Голодный начал в 1914 году. Тогда же поступил в комсомол. Первые стихи напечатаны в местных журналах: «Юный пролетарий»-1920,  «Молодая кузница»-1924, газете «Грядущая смена», выходящая с 1921 года.

 В начале 20-х, Михаил Семёнович уехал в Харьков, потом в Москву. Учился в рабфаке, затем в Высшем литературно-художественном институте имени В, Я. Брюсова. Продолжил образование в Московском университете.

  До 1927 года был членом литературной группы «Перевал», а затем включился в работу ВАПП. Член ВКП (б) с 1933 года. Жил в Москве в знаменитом «Доме писательского кооператива», Камергерский переулок.

 Центральное место в творчестве Михаила Голодного, занимала героика Гражданской войны. Его поэмы, песни, баллады «Верка Вольная», «Судья ревтрибунала», «Песня чапаевца». «Песня о Щорсе», «Партизан Железняк», послужили созданием своеобразного исторического мифа об эпохе 1920-1930-х годов.

 К широким массам читателей Михаил Голодный пришёл как поэт-песенник и два его произведения на слуху, даже у школьников 1980-х. Это «Песня о Щорсе» («Шёл отряд по берегу…») и «Партизан Железняк» («Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…»).

  В годы Великой Отечественной войны, Михаил Голодный был военным корреспондентом центральных и фронтовых газет. Войну Михаил Семёнович Голодный закончил в Берлине,под впечатлением последних дней войны,написал эмоциональное стихотворение "В рейхстаге".

  Единственная достоверно подтверждённая награда Михаила Голодного – медаль «За оборону Москвы».

Семья:
Жена, Лидия Павловна Цюнг-Голодная, 1918 -1992,певица. Сын Цезарь Голодный, 1927-1971, журналист, дочь Ольга, 23. 04. 1942 года, родилась в Ташкенте, переводчик, преподаватель английского языка.

Библиография  стихотворных произведений Михаила Голодного:

 «Сваи» -1922 год,  Харьков,  «Васька с Александровской улицы» -1923,  Харьков,  «Земное» -1924, Харьков, «Стихи» -1924, Москва,  «Дорога. Стихи»-1925, Москва, «Избранные стихи»-1927, Москва.

«Новые стихотворения»-1928, Москва, «Мой стих»-1930, Москва, «Стихи и песни»-1930, Москва, «Стихи о гражданской войне»-1932, Москва. «Слово пристрасных»-1934, Москва,  «Лирика» -1936, Москва, «Песни и баллады. Отечественная война»-1942, Ташкент.

 «Стихи об Украине»-1942, Ташкент, «Избранное»-1949, Москва, «Стихи. Баллады. Песни»-1952, Москва, «Избранное»-1956, Москва, «Стихи»-1986, Москва.

 Поэт-фронтовик, журналист, Михаил Семёнович Голодный, при невыясненных обстоятельствах, в 45 лет, 20 января 1949 года, погиб под колёсами  автомобиля, был сбит, и даже никаких версий, по поводу его смерти не возникло. Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.

 До сих пор ломают перья по поводу чёрной машины, в Минске, отправившей на тот свет, Председателя ЕАК -Еврейский Антифашистский комитет, режиссёра, артиста, преподавателя, Соломона Михоэлса, 04.03. 1890. -12. 01. 1948., безуспешно гадают пальцем в небо, как столкнули пол поезд  талантливого поэта-фронтовика ,Дмитрия Кедрина, 17. 02. 1907. - 18. 09.1945.,а о Михаиле Голодном ни слуху, ни духу. Жил помер, вся недолга.

 Из 2500 человек, ставших к 1934 году членами Союза советских писателей, в 1937-1938 годы были репрессированы более 2000 человек, расстреляны: Иван Катаев, Борис Корнилов, Павел Васильев, Сергей Клычков, Николай Клюев, и другие поэты и писатели.  А смерть от сыпного тифа наступила у известного поэта Осипа Мандельштама, 27. 12. 1891 – 15. 01. 1938., в пересыльном лагере, в районе 2-ой речки, под Владивостоком.

 В сокровищнице русской поэзии, останутся навсегда произведения замечательного поэта-фронтовика, Михаила Семёновича Голодного, а две его песни: «Песня о Щорсе» и «Матрос Железняк», всегда с нами по жизни.

Из поэтического наследия Михаила Голодного.

          «Детство»
                На память брату.

Всё вдаль уйдёт – пройдёт пора лихая,
И, чудом сохранившись за селом,
Степная мельница, одним крылом махая,
Начнёт молоть легенды о былом.

Мальчишка выйдет в степь с бумажным змеем,
Похожий на меня – такой же взгляд и рост;
Его курносый брат, товарищ по затеям,
Расправит на земле у змея длинный хвост.

«Пускай! Пускай!» - И в небо змей взовьётся
И, еле видимый, уйдёт под облака.
И братья лягут рядом у колодца
На ясный день глядеть издалека.

Глядеть на степь, на небо голубое,
На мельницу, притихшую в тени.
Она расскажет им о том, как мы с тобою
Под этим небом коротали дни.

Как в степь, мы выходили на рассвете
Томиться высотой, бумажный змей пускать.
О вечной юности напомнят людям дети,
И будут взрослые их к небу поднимать.

Весь вдаль уйдёт – не канет мир нетленный,
Он зло переживёт и встретит песней труд.
И перед ним – там, на краю вселенной,
С бумажным змеем мальчики пройдут.
1943 год.

         «Партизан Железняк»
              Песня.

В степи под Херсоном
Высокие травы,
В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом,
Заросшим бурьяном,
Матрос Железняк – партизан.

Он шёл на Одессу,
А вышел к Херсону;
В засаду попался отряд.
Налево – застава,
Махновцы – направо,
И десять осталось гранат.

«Ребята, - сказал,
Обращаясь к отряду,
Матрос-партизан Железняк, -
Херсон перед нами,
Пробьёмся штыками,
И десять гранат – не пустяк!»

Сказали ребята:
«Пробьёмся штыками,
И десять гранат – не пустяк!»
Штыком и гранатой
Пробились ребята…
Остался в степи Железняк.

Весёлые песни
 Поёт Украина,
Счастливая юность цветёт.
Подсолнух высокий,
И в небе далёкий
Над степью кружит самолёт.

В степи под Херсоном –
Высокие травы,
В степи под Херсоном – курган.
Лежит под курганом,
Заросшим бурьяном,
Матрос Железняк – партизан.
1935 год.

        «В рейхстаге»

Брожу среди руин рейхстага.
Под щебнем в мусоре бумага,
С гербом империи у края,
Бесшумно тлеет догорая.

А туча над просветом крыши
Бросает злую тень на ниши,
Куда укрылись от потомка
Четыре короля-обломка,
Все безголовые (по моде).
Как чучела на огороде.

Стоит среди безвестных статуй
За Карлом Первым Оттон Пятый,
А рядом – Фридрих Барбаросса,
С лицом расколотым, без носа.

И тупо каменные очи
Уставились из вечной ночи
На незнакомого поэта,
Пришедшего с другого света.

Я говорю: «Ну что, вояка?»
Но статуя молчит, однако.
Читаю надписи на стенах
О днях, для памяти священных:
«Дошёл с боями из Ростова
Иван Игнатьевич Подкова!»
«В Берлине мы, ура, ребята!
Рука Потапкина Игната».

А дождик – странный гость в рейхстаге –
Стучит по щебню, по бумаге,
По мрамору, по ржавой жести,
И звук – как шёпот дальней вести,
Как матери-природы слово
О безвозвратности былого.

Брожу среди колонн тяжёлых,
Дверей разбитых, статуй голых…
Где вход, где выход – неизвестно.
Пролом в стене выводит честно
Меня на улицы Берлина.

Туманно, сыро и пустынно.
Ни голоса людей, ни света,
Как мёртвый глаз луна-планета
Скользит в тумане надо мною,
Всё одевая пеленою.

Плывёт осенних туч ватага
Над зданьем бывшего рейхстага.
1946 год.

        « Не выйдет это, господа!»

Давно ль мы грозною стеною
Шли в бой за мир и честь труда?
Опять пугают нас войною…
О чём шумите, господа?

Не вы ли русскую отвагу
Расхваливали в дни, когда
Кровь окропляла путь к рейхстагу…
Долой цилиндры, господа!

От слов хвалебных что осталось?
От них ни звука, ни следа.
Играет бомбой мистер Даллес…
С огнём играет, господа!

Мы этим шуткам знаем цену.
От этих шуток иногда
Бывало тяжко джентльмену…
«Какому!» - «Многим господа!»

Не с тех времён ли спорим с вами
И повторяем громко: «Да,
В своей стране мы правим сами,
Себе мы сами господа!

Претит нам ярмарка свободы,
Где продаётся без стыда
Любовь, и песни, и народы,
И ваша совесть, господа!»

И оттого кричу открыто:
«Кровь павших в битве – не вода!
Ничто народом не забыто:
Поосторожней, господа!

Он видит правду в дружбе с нами,
Ей не изменит никогда,
Он вам не даст играть словами…
Не проиграйте, господа!

А мы не слово – дело ценим.
И воля, словно сталь, тверда…
Нас не поставишь на колени,
Не выйдет это, господа!»
1947 год.
 
      «Возвращение»

Горбатая улица. Низенький дом.
Кривые деревья стоят под окном.

Кривая калитка. Кругом тишина.
И мать, поджидая , сидит у окна.

Ей снится – за городом кончился бой,
И сын её снова вернулся домой.

Иду как во сне я, ружьё за плечом.
Горбатая улица. Низенький дом.

Калитка всё та же, и дворик – всё тот.
Сестра, задыхаясь, бежит из ворот.

 - Я плачу, прости мне, обнимемся, брат!
Мы думали, ты не вернёшься назад.

За годами годы бегут чередой.
Знакомой дорогой иду я домой.

Чего ж мне навстречу сестра не идёт?
Чего ж меня мать из окна не зовёт?

Забита калитка. Кругом - тишина.
Высокое небо, большая луна.

О детство, о юность! О бой за Днепром,
Горбатая улица, низенький дом…
1937 год.

          ***

Время-пряха тянет нитку,
И скрипит веретено.
Выхожу я за калитку
И стучу к тебе в окно.

Гаснет свет на стук напрасный,
Ты выходишь из ворот.
И лицо, как месяц ясный,
На меня сиянье льёт.

И, от встречи замирая,
Бродим улицей одни.
Муна-лунна высь без края,
В хлопьях мутные огни.

До рассвета бродим оба;
Ветер снег шагов метёт
От сугроба до сугроба,
От ворот и до ворот…

Где же ты? Приди, явися!
Или всё, что было, - сон?
Снова в лунных хлопьях выси
И пурга со всех сторон.

Или ты, как юность, где-то
Затерялась, пронеслась
Между ночью и рассветом
Невидимкою для глаз.

Только улицей знакомой,
Где бродили до зари,
Нет ни улицы, ни дома –
Пустыри да пустыри.

И напрасно за калитку
Я хожу, ищу окно…
Время-пряха тянет нитку,
И скрипит веретено.
1948 год.