Сергей Поганкин, глава 65. Письмо мужу

В горнице было тихо, только за окном ветер шевелил ставни да где-то на дворе перекликались слуги. Феврония сидела за столом, покрытым сукном, перед ней лежал лист бумаги — не дешёвой, серой, а хорошей, плотной, которую Сергей привозил из Новгорода. Рядом стояла чернильница — тяжёлая, оловянная, с узким горлышком, и в ней густо чернели чернила, приготовленные из ореховой корки и железных опилок. Лежало и перо — гусиное, большое, с косо срезанным кончиком, которое она сама чинила ножом вчера вечером, пробуя на ногте, остро ли.

Она взяла перо, окунула в чернильницу — и на миг замерла, глядя, как тёмная капля повисает на кончике. Потом стряхнула её обратно, чтобы не капнуло на бумагу, и приступила.

Первые строки дались легко, как молитва:

«Государю моему милостивому, Сергею Ивановичу, жена твоя Феврония челом бьёт.»

Она остановилась. Перо дрогнуло в руке, и она снова окунула его в чернила — медленно, сосредоточенно, словно в этом движении была какая-то важная сила. Опустила кончик в горлышко, подождала, пока наберётся довольно, вынула, стряхнула лишнее. И стала писать дальше — уже не о делах, а о том, что было важнее всего:

«А у нас, слава Богу, всё по-прежнему. Я, многогрешная, жива и здорова, чего и тебе, государь мой, от Господа желаю. Иванушка мой растёт, всё спрашивает про тебя, когда, мол, батюшка вернётся. Марфушенька твоя — уж такая умница, что и не по годам: слова понимает, за руку меня держит, а вчерась сама ложку взяла — так и светится вся, так и светится.»

Она улыбнулась, вспомнив, как Марфушенька топала по двору, расставив пухлые ручки. Перо замерло над бумагой, и Феврония, сама того не замечая, прикусила губу — так, как делала в детстве, когда выводила первые буквы под присмотром мастерицы. Потом окунула перо снова, уже быстрее, и продолжала:

«Аннушка с Якимом живут ладно, Семён у них растёт крепкий, голосистый — весь в деда. Ты бы поглядел на него, Сергей Иванович! А по хозяйству — всё слава Богу: жито обмолотили, сена наставили вдоволь, кожи в амбаре пересчитали — всё сошлось, как ты и сказывал. Лавки стоят, товар идёт помаленьку. Только соли маловато осталось, да и той, что есть, на месяц, не боле. Прикупил бы ты, государь мой, коли цена хороша будет.»

Тут она остановилась, перечитала написанное — и покачала головой. Не то. Слишком сухо, слишком по-писарски. Не так она хотела написать мужу, который был для неё не просто «государем», а Сергеем, её Сергеем, с которым они вместе и горе, и радость делили. Она снова окунула перо, и на этот раз слова пошли сами, от сердца:

«А ещё, Сергей Иванович, скажу тебе по секрету: скучаю. Дом без тебя — не дом, а так, стены одни. Ночью просыпаюсь — рука к тебе тянется, а тебя нет. Ты уж не задерживайся там, в Новгороде, сделай милость. Кончай дела свои да возвращайся. Мы тебя ждём — все, и малые, и большие. Иванушка вчерась сказал: „Матушка, а когда батюшка приедет, я ему лаз покажу, что в овраге нашел!“ — так что видишь, тебя уже и с находкой ждут.»

Она рассмеялась тихонько, представив, как Сергей будет ворчать на Иванушку за его «лазы», а сам в душе гордиться сыном.

Последние строки дались особенно трудно. Она окунала перо ещё и ещё, и каждая капля чернил казалась ей драгоценной. Наконец вывела:

«А больше писать не буду, потому как перо плохо держит, да и бумаги осталось мало. Ты, государь мой, не серчай за это. Приезжай скорее. Обнимаю тебя крепко. Жена твоя Феврония.»

Она поставила точку, посыпала лист песком из маленькой коробочки — чтобы чернила просохли, — и осторожно сложила письмо вчетверо. Потом приложила к губам, словно целуя того, кому оно было написано, и спрятала за пазуху, чтобы утром отдать гонцу.

В горнице по-прежнему было тихо. Только перо лежало на столе, и кончик его, влажный от чернил, блестел в свете сальной свечи.