Сергей Поганкин. глава 64. Псковские слухи

Слух о пропавших мальчишках прокатился по Пскову, как камень по тихой воде: сначала круги по Запсковью, потом по Торгу, а к вечеру уже гудел из дома в дом, обрастая новыми подробностями. Будто бы ребята играли у старых бань, полезли в дыру, поросшую крапивой, и сгинули. Искали их всей слободой, с факелами и фонарями, звали, аукали — но под землёй только гуляло эхо, да где-то далеко капала вода. Нашли их, слава Богу, живыми: перепуганных, чумазых, с содранными в кровь коленками. Выбрались сами, через какой-то обвалившийся лаз у Псковы, и долго не могли сказать, где были и что видели.

Сергей Иванович, слушая эти россказни за вечерним чаем, только хмыкал в бороду. Он-то знал: Псков стоит на известняке, мягком и податливом, как сыр. И копали в нём с самых давних времён — не только для обороны, но и для того, чтобы схоронить добро от лихого глаза. Ещё мальчишкой, лет сорока тому назад, он сам с ватагой сверстников нашёл в овраге за Сокольей башней узкую щель, из которой тянуло сыростью и чем-то древним. Зажгли лучину, полезли. Шли согнувшись, по колено в пыли, пока не уткнулись в глухую стену: ход был завален обсыпавшимся известняком. Тогда, помнится, они долго спорили, что там, за завалом, — клад или ход на волю, к реке. Так и не докопались. Отец потом выпорол его за порванную рубаху и запретил соваться под землю, но это чувство — когда ты стоишь в темноте, а перед тобой глухая стена, и не знаешь, что за ней, — осталось с ним навсегда.

А в доме Поганкиных тем временем разгорелся настоящий спор. За столом, при свете сальных свечей, только и слышалось:

— Да что ты говоришь, Яким! — горячился Сергей Иванович, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули оловянные чарки. — Сказывают, будто от Покровской башни ход идёт прямо в наши подвалы! Мужик один божился, что мальчонкой сам через него лазил! Может там и клад лежит!

Яким, уже умудрённый делами и отцовским норовом, качал головой:

— Батюшка, мало ли что бабы на базаре плетут. Может, и ход был, да обвалился. Может, и клад, да чей?

— А ты проверь! — загорался Сергей Иванович. — Мы люди торговые, нам без риску нельзя.

И тут у Иванушки загорелись глаза. Мальчишка, сидевший до того тихо, вскочил с лавки, позабыв про пирог с репой.

— Батюшка! — выпалил он, и голос его звенел от восторга. — А я знаю! Я в овраге, за баней, тоже дыру видел! Она в крапиве, её не видно! Я туда камень кинул, а он долго-долго летел! Дозволь, я слазаю?

Феврония охнула и уронила ложку. Яким строго сдвинул брови. А Сергей Иванович посмотрел на сына — на его горящие, как у самого Сергея в детстве, глаза — и вдруг расхохотался, громко и раскатисто.

— Ишь ты! — проговорил он сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Весь в меня. Весь в отца. Ну, мал ещё под землю-то лезть. А вот что глаза горят — это хорошо. Это по-нашему, по-поганкински.
  А младший Юрий вставил— давайте клад искать!
И все засмеялись.

Сергей притянул Юрия к себе, взъерошил ему волосы. А за окном уже смеркалось, и где-то под древним Псковом, под его церквями и башнями, под стенами, в тишине и сырости спали свои тайны — ждали своего часа. И кто знает, может, и для Поганкиных там припасено что-то, о чём пока молчат старые известняковые своды.

Иван не забыл. На другое же утро, едва только солнце поднялось над крышами Запсковья, он уже стоял у кузницы, что на углу Великой улицы, и переминался с ноги на ногу, дожидаясь, пока Богдан закончит помогать отцу с мехами.

Богдан был сыном кузнеца — парень крепкий, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлому молоту, и с головой, в которой, в отличие от многих сверстников, водилось не только удальство, но и расчёт. Иван доверял ему как себе. Они вместе лазили по оврагам, вместе ловили раков в Пскове, вместе получали тумаки от родителей за порванные порты. Но главное — Богдан умел молчать. Это было качество, которое Иван ценил превыше всего.

— Ну что? — спросил Богдан, вытирая руки о передник и кивая Ивану.

— Нашёл, — коротко ответил Иван, и глаза его блеснули. — Точно говорю. За баней, в овраге. Дыра в крапиве, я камень кидал — долго летел.

Богдан не стал расспрашивать. Он только кивнул и сказал:

— Свечи надо. И верёвку. У тебя есть?

— Есть, — ответил Иван. — Восковые, отцовские. Три штуки. И верёвка конопляная, длинная.

Они сговорились идти завтра, на заре, пока домашние спят. Но на самом деле Иван не собирался ждать до завтра. Ночью он почти не спал, ворочался, прислушивался к тишине в доме — и когда серый рассвет только-только начал пробиваться сквозь слюдяные окна, он уже был на ногах. Тихо, крадучись, выскользнул из горницы, прихватив заранее припасённые свечи, верёвку и краюху хлеба, завёрнутую в тряпицу.

Богдан ждал его у кузницы, тоже с узелком за плечами.

— Пошли, — сказал он просто.

Овраг за баней был неглубокий, но обрывистый, заросший крапивой в человеческий рост и бузиной. Иван уверенно вёл Богдана к дальнему склону, где под кучей старого хвороста чернела та самая дыра. Крапива тут была особенно злая, жгла руки и лицо, но мальчишки пробились.

Дыра оказалась узкая — не шире плеч, — и из неё тянуло сыростью и холодом, каким-то древним, подземным запахом, от которого у Ивана сладко защемило сердце.

— Ну? — прошептал он.

— Лезем, — ответил Богдан.

Первым полез Иван. Он зажёг свечу — восковая, отцовская, горела ярко, только чуть потрескивала, — и, держа её перед собой, скользнул в дыру. Богдан, привязав к ноге верёвку, полез следом. Ход был узкий, приходилось двигаться плечом вперёд, но через несколько шагов он расширился, и они смогли встать во весь рост — почти. Голова Ивана почти касалась свода, покрытого белой известняковой пылью.

Стены были сырые, покрытые каким-то серым налётом. Под ногами хрустело — то ли камешки, то ли старые черепки. Свеча освещала только небольшой круг, и всё остальное тонуло в чёрной, густой темноте, которая, казалось, стояла стеной.

— Глянь-ка, — прошептал Богдан, наклонившись. — Кость. Или нет? — Он поднёс свечу ниже. На полу лежал длинный, пожелтевший от времени предмет, похожий на обломок кости. — Может, зверь какой. А может… — он не договорил.

Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но отступать не хотел. Он шагнул вперёд, поднял свечу выше — и вдруг замер. Впереди, шагах в десяти, ход упирался в глухую стену. Но не в земляную, а в каменную, сложенную из того же известняка, что и стены Пскова. И в этой стене была дверь. Тяжёлая, обитая почерневшим от времени железом, с огромным ржавым кольцом вместо ручки.

— Богдан… — выдохнул Иван. — Гляди.

Они стояли перед дверью, не смея дотронуться. За ней — они это чувствовали — была тайна. Может, клад. Может, ход на волю. А может, что-то такое, чего лучше не знать.

— Надо вернуться, — твёрдо сказал Богдан. — Свечи догорают. И верёвки у нас мало. Надо с отцом твоим поговорить. Или с дедом.

Иван нехотя кивнул. Он знал, что Богдан прав. Но что-то в нём воспротивилось: он не хотел рассказывать Сергею Ивановичу. Пока не хотел. Сначала надо было узнать, что там, за дверью. Иначе отец только посмеётся, да запретит.

— Ладно, — сказал он. — Выбираемся. Но завтра — снова сюда. С факелами. С ломами, если надо. Я эту дверь открою. Чего бы это ни стоило.

Богдан посмотрел на него и ничего не сказал. Но в глазах его читалось то же самое: азарт, страх и решимость. Они выбрались из лаза, завалили дыру хворостом и разошлись по домам — грязные, исцарапанные, но счастливые.

А в доме Поганкиных никто и не заметил, что Иван вернулся не с прогулки, а из-под земли. Только Феврония, глядя на его чумазые руки, всплеснула руками:

— Где это ты так вывалялся, Иванушка?

— В овраге, матушка, — честно ответил он, опустив глаза. И это была почти правда.