Семь слов после бога

«Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили!»
Ф. Ницше. «Весёлая наука», § 125

Вступление

Беда вошла без барабана,
без труб, без конных, без огня.
«Бог умер», — выползло с экрана.
Я пальцем сдвинул новость дня.

В конторах тенькнул тихий зуммер;
сквозь дым курилок, на бегу:
«Слыхал? Там пишут: кто-то умер».
«Да кто?» — «Да Бог». — «Не знал. Угу».

Петитом, ниже курса нефти,
короче сводки про турнир,
о самой невозможной смерти
прочёл и не заметил мир.

Когда-то, в грохоте базара,
где полдень лил отвесный свет,
фонарь горел, как весть пожара,
в руке того, кто знал ответ:

«Где Бог? — кричал он. — Мы с тобой
Его убили. Сами.
Мы все убийцы. Нож тупой
гуляет меж рядами.

Кто дал нам губку — смыть черту,
где небо с морем сшито?
Мы ловим ртами пустоту
отвесного зенита».

И он разбил фонарь. Стекло
блеснуло под ногами.
«Я рано вышел. Не дошло.
Дойдёт — поймёте сами».

Семь слов Он выдохнул когда-то
с креста на все века вперёд.
Кто их теперь, у аппарата,
над гробом Бога перечтёт?

У Гайдна семь сонат. У века
всё те же смертные грехи.
К последним просьбам человека
мы даже с музыкой глухи.


I

Прости им, Отче. Их ладони
чисты, как блюдца на столе.
Они подписывают. Тонет
чужое имя в их тепле.

Печать не чувствует ожога,
перо не слышит, как кричат.
От подписи до смерти много
дверей, и все они молчат.

Они не ведают? Твердят,
что всё сверяли с образцами.
Не ведают, что творят.
И всё подписывают сами.

Прости нам, Отче. В этой ночи
ещё не выпито вино.
Мы смотрим казнь. Мы смотрим, впрочем,
как будто смотрим лишь кино.

Ещё тепло у нас в квартире.
Мы до утра спокойно спим.
Горят дома в прямом эфире.
Не ведаем, что творим.

Прости нам. Мы-то различали
и возраст, и лицо, и речь.
Мы всё видали. Всё видали —
и всё решили не беречь.

Мы ведаем, что творят.
Мы ведаем. И едим.
И губы ночью повторят:
«Прости им, Отче. Прости им».

Ты ведаешь, что мы творим.
Ты ведал. Мы теперь твердим,
что нас вели, что мы не знали.
Но молот сами поднимали.

Прости мне, Отче. Я-то ведаю.
Я ведаю, что я творю.
Я не встаю из-за обеда. Я
говорю и говорю.

Прости меня. Моё признанье
ещё не значит, что я встал.
Когда закончилось вещанье,
я просто выключил канал.


II

Из всех собравшихся у казни
Его узнал один бандит:
кто сам распят, тот без боязни
в глаза распятому глядит.

И, голову к Нему склоня,
он попросил: «Не брось меня».

«Сегодня будешь ты со Мною».
Распятый голову поднял.
Над обожжённою землёю
всё тот же душный зной стоял.

Ему почудилось: открыта
калитка в яблоневый сад.
В траве белеет край корыта,
и осы над водой гудят.

Никто не спрашивал, чем грешен.
Листва блестела от дождя.
Он трогал веточки черешен,
не чувствуя в руке гвоздя.


III

Она не плакала. Смотрела,
как кровь темнеет у ступней.
Ей было памятнее тело,
чем всё, что говорили ей.

Когда дыханье прерывалось,
Он мать другому поручил.
Не для того, чтоб утешалась:
чтоб кто-то с нею дальше жил.

Ей надо было дать напиться,
придвинуть ближе к ней огонь.
Укрыть. Потом остановиться
и положить в ладонь ладонь.

В соседнем доме мать ждала,
звонила сыну до рассвета.
Заря по стёклам потекла,
а трубка грелась без ответа.

Он написал: «Прости». Рукою
она разгладила листок.
Потом согреть своей щекою
пыталась ледяной висок.

И воротник ему расправив,
она укутывала грудь,
как будто можно, всё поправив,
его дыхание вернуть.

Ей кто-то стул подвинул ближе.
Она присела у стены.
За дверью говорили тише.
Ей были голоса слышны.


IV

«Или;, лама; савахфани;…»
Земля, Его не хорони.

Пусть железо вернётся в руду,
пусть бревно обрастает корою.
Пусть шумит, как шумело в саду.
Эти руки водою отмою.

Пусть зелёная кровь по стволу
поднимается к каждой развилке.
Пусть опять привыкают к теплу
голубые на кисти прожилки.

Ты, земля, не смыкайся над нами,
не бери Его имени в рот.
Я Его обниму, как корнями,
пусть сквозь руки ещё прорастёт.

Не бери Его, мать сырая,
не готовь для Него постель.
Мне не надо иного рая.
Подержи на весу колыбель.

Пусть на губы ложится прохлада,
словно мята на воду легла.
Ничего мне за это не надо.
Только б кожа под пальцем жила.


V

Та губка, помнишь, что стирала
черту меж небом и водой,
теперь у рта Его дрожала.
В ней уксус. Жаждущему. В зной.

Иссохли русла, рты и души,
и воздух твёрд, как Божий перст.
Из всех столетий в наши уши
сухое, вечное: I thirst.

И в каждом слове было море,
но не было воды во рту.
Мы говорили с Ним о горе.
Он губы складывал в черту.

Мы просим: Господи, спаси.
Он просит: воду принеси.


VI

Свершилось. Consummatum est.
Орудие готово.
Сняв тело, сохраняют крест,
чтоб распинать им снова.

Когда с креста снимали тело,
никто из них не понимал,
как это небо тяжелело
и кто кого теперь держал.

Над плащаницей чёрный крест.
Горит одна лампада.
Псалтырь закрыт. Mortuus est.
И, как в Раю, прохлада.

Горит восток. Дымит рассвет
над свежею могилой.
Одно лишь эхо: God is dead
летит над ширью стылой.


VII

«В Твои Я руки предаю
Мой дух». А ниже, под крестами,
мы поднимали боль Твою
своими голыми руками.

Мать шептала: «Сюда, в мои руки.
Я качала Тебя на груди.
Мне не вынести этой разлуки.
Подожди уходить. Подожди.

В мои руки. Я воду носила,
чтоб лицо Тебе утром умыть.
Я Тебя говорить научила.
Как теперь без Тебя говорить?»

Теперь Ты в наших. Мы просили
Тебя спасти, укрыть, согреть.
Твоё распятие носили,
чтоб на живого не смотреть.

От наших рук Тебя спасти,
а после на руках нести.


Эпилог

На двери храма объявление,
листок, приколотый на гвоздь.
Мы даже весть о воскресении
опять пробили им насквозь.