Мрак

Какой крылатый день… Вчера звонила Вера.
Теперь так ясно в летнем утреннем окне,
Как будто разом стала чище атмосфера
В своей привычной, безнадёжной кривизне.

И от того болезнью спавший жуткий морок
Теперь осознан... И энергией бодрит
Выздоровление. И только прежний опыт
Среди эмоций о ремиссии твердит.

И всё же я теперь в какой-то эйфории,
И этой странной, острой ясности полна
И рада, даже ощущая аритмию,
Ведь я простила и взаимно прощена.

Один звонок прервал безвременье молчанья,
Связавши с дочерью, любви сигнал послав,
Но, что важнее, дав взаимопониманье,
Пусть и колюч в начале, и в конце шершав.

За этим ночь была исполнена смятенья:
Счастливых слёз и слёз, в себе вмещавших боль,
И лишь с рассветом, словно кончив день рожденья,
Улыбку счастья обуздал самоконтроль.

Но всё же день сияет. Кофе будет сладок,
И аромат его восторженно бодрящ.
И вся реальность словно выпала в осадок,
В своём составе обозначив ложь и фальшь.

Как в бесконечном общем телемарафоне
Внутри хрущёвки, мерным фоном бытия.
И вдруг событие… Включаю звук до звона
И в то же время сахар сыплю мимо я.

Святыня мира, наша Киевская Лавра
Во тьме охвачена безумием огня.
И современный Герострат - на тех же лаврах -
Уже назначил виноватого, кляня.

И саммит спонсоров, беснуясь, обещает
Умножить зло, добавив дронов и ракет.
А крыша храма в этом мраке догорает
И напоследок излучает яркий свет.

Я, бросив всё, теперь в прихожей одеваюсь,
А телевизор всё вещает про пожар:
Те, кто на томос обменял былую святость,
Торгуют горем, умножая змиев дар…

Снаружи свежесть и, как будто, меньше вязкость.
Сквозь зелень, наискось, срезая по дворам,
Я задыхаюсь в быстром шаге и, сбиваясь,
Спешу до школы заскочить в соседний храм.

А там – толпа, гудит, заметна сквозь ограду,
И я встречаюсь с ней уже в кайме ворот.
Навстречу мне сквозь строй тычками автомата
Толкают батюшку. И он идёт вперёд,

Пути не ведая, почти не видя света,
Со лбом разбитым, с мокрым, залитым лицом.
И я кричу, толкаюсь, требую ответа!
А он вдруг шепчет: «Помолись, как о родном…»

И я стою в слезах, от горя онемевши,
Скрежещет дверца, отъезжает автозак.
И в этот миг, похоже, полностью прозревши,
Я в свете утра над страною вижу мрак.

…В какой-то миг, когда вся площадь опустела,
Я сознаю себя на скованных ногах,
Крещусь на храм пустой, пытаюсь сдвинуть тело,
Потом бреду до школы будто бы впотьмах.

И только там беру себя обратно в руки:
Платок бумажный, скомкан, в смазанных следах, -
Как человек, увы, ты можешь быть в испуге,
Но должен быть спокойным при учениках.

Однако, мир теперь - пока ещё не взорван -
Уже сошёл с ума, оцеплен по краям
Людьми в погонах. По асфальту и по дёрну
Ползут ракетницы, грозя учителям,

А те столпились и не знают, что им делать.
Я подбегаю к командиру ПВО,
Убить готова, и срываюсь в децибелы,
А он молчит, не отвечая ничего.

Меняю тон и убеждаю: здесь же дети!
И лишь тогда, назло на мове, мне в ответ,
Что если что, тогда окажемся в сюжете,
Что есть приказ, и смысла спорить с этим нет.

Я вижу, впрочем, он и сам стоит растерян,
И просто слёзно, умоляюще прошу
Хотя бы дать всех увести, ведь мы ж не звери…
Сама держусь едва-едва и чуть дышу.

В конце он машет: уводи, не возражаю,
Велит солдатам разойтись и пропустить.
Толпою дети вдоль орудий, жмутся к краю,
Учителя со мной хотят поговорить,

А я молчу, хватаю воздух, слышу звуки
Издалека, как из-под каменной плиты,
И, оседая, под конец вздымаю руку,
В щепоть слагая непослушные персты…