Геометрия квадратуры круга

Октябрь. Накануне утра, пока в округе спят
все, включая собак и дворовых кошек, я берусь
за перо, чье бессилье в пространстве комнат вряд
ли способно рассеять скопившуюся здесь грусть.
На столе догорает свеча, чей тусклый свет,
вероятно, и есть та участь, которой мы,
несмотря на тщеславие, платим за сам секрет
выделения букв из обступившей квартал тьмы.
Так пространство берет нас в бессрочный наем
ночью и днем.

Сам берусь за фиксацию бытия, то есть дней
и ночей, уходящих в прошлое, где река
замерзает быстрее, чем память. И что верней –
сохраниться в архивах в виде сухого стиха
или быть позабытым вместе с пальто и ключом
от квартиры, которой больше не существует? Текст –
это только попытка справиться с параличом
перспективы, в которой отсутствует юг и крест,
где поэт лишь свидетель, оставленный под дождем,
и он говорит этим стихом.

Воспевать любовь, чьи приметы теперь легки,
как налет известняка на стенах, берется поэт.
Привет вам, читатель, от Евгения, чьи шаги
затихают в прихожей. В сущности, разницы нет,
что писать спозаранку, когда за окном сквозняк
колышет портьеру, и гениальность лишь сбой
в системе дыхания, признак того, что враг
не придет извне, поскольку он стал тобой.
И язык замещает воздух, входя в гортань,
сипло, со стоном, как брань.

Описать эту жизнь, в которой любой субъект
лишь заложник грамматики, вещь посреди вещей,
чтобы персонажи, чей призрачный силуэт
проступает впотьмах, обрели подобие дней
или даже славы. Слава в таких широтах – это смесь
забытья с некрологом, награда за то, что смог
досидеть до рассвета, чувствуя, как вся спесь
испаряется, оставляя чернильный слог.
Заплати этой жизни положенную ей дань,
И хорошим в обмане стань.

Что греха таить, я изучил этот местный быт,
эти связки понятий, весь этот бумажный сор.
Если я мараю страницу, то бог обид
принимает работу, как неоконченный спор.
Бросить? Право на жест – это тоже избыток сил,
коих нет. Мысли движутся по кривой.
Для пера эта пытка, такая забава, пока чернил
хватает на то, чтобы чувствовать себя живой
частью мебели, помнящей прежний лесной простор,
бесполезный такой кругозор.

Полночь давно прошла. Светает. Белый снег
засыпает подоконник, сужая кругозор.
Я ищу эту рифму, как беглый раб ночлег,
продлевая звуком свой собственный приговор.
На рассвете порывы иссякнут, Муза пойдет спать,
как усталая шлюха, чей мифический конь увяз
в сугробах окраин. И нам остается ждать,
чтобы строчки выжили, не замечая нас,
продолжая свой монотонный и долгий спор,
каждый слог бьет, как топор.

Перед сном мы нальем вина, чья при окисле медь
заменяет солнце. Мы выпьем за эту вещь,
называемую песней. Способность преодолеть
силу трения воздуха, где буревестник, зловещ
и одинок, врезается в скалы, как брызг поток –
это, в сущности, то, что делает плоскость крыла
продолжением мысли, уходящей на край, на восток,
где свеча, наконец, догорела и умерла.
И на белом листе проступает текст из мгновения,
При откровении и вдохновении.



Изображение размещено из открытых источников Интернета
© Евгений Заикин, 2026 год

Предлагаю послушать прекрасную песню и музыку:
Гарик Сукачев - Осень она не спросит

https://www.youtube.com/watch?v=kwoM_IoWnlg

Видео размещено из открытых источников в Интернете на Youtube