Ода гладиатора

Под сводами, где камень помнит кровь,
Где пыль арен хранит людское пламя,
Два воина познали, что любовь -
Сильней чем сталь, правдивее чем знамя.
Один — как лев, что солнцем опалён,
Был загорел, умен и крепок телом.
Второй был нежен, но силен
И двигался крайне умело.
Были близки, как братья по неволе,
Как две руки одной судьбы слепой.
И оба знали вкус солёной боли,
Желая тихой жизни и покой.
Щиты трещали, шлемы в кровь сияли,
И в ярости сходились их клинки.
Но взгляды их не ненависть венчали -
Лишь для толпы оскалили клыки.
А утром — бани, сыр и мрамор влажный,
И локоть к локтю, рядом, как в строю.
И взгляд его — то дерзкий, то отважный -
Похитил и удерживал в плену.
Ведь в бане, где вода и смех, и пар
Они равны — и нет меж них различий.
И разгорается в груди пожар,
Спадает пелена мирских приличий.
Их жребий брошен - обречён,
Судьба такая штука роковая.
И каждый был из них влюблен -
Со смертью каждый день играя.
Они встречались взглядом сквозь толпу,
Когда труба звала на бой кровавый,
И каждый знал как тайную мантру -
Врагу  сегодня омываться в алый.
Он падал на колени, но вставал,
Мечом чертя по воздуху зигзаги,
И зритель, что лишь криком осыпал,
Зачем кричал о воле и отваге.
И было в этом что-то от богов:
Сражаться вместе — и делить объятья,
И целовать следы былых шрамов,
И ненавидеть — и любить — как братья.
А вечером — опять песок и крики,
Опять клинки, и кровь, и древний спор.
И в этом был их приговор великий -
Кто победит - с тем будет разговор.
В казарме тесной, в полумраке стен,
Где цепь звенит и дышит теплом факел,
Он клал ладонь на шрам его колен,
Тихо шепча: «Люблю тебя. Мой ангел».
Они делили хлеб и тишину,
И шёпот, что страшнее всякой кары:
«Коль боги есть - зачем тогда вину,
Нам насылать и  принимать удары,
Коль нас разъединят — то лишь клинком,
Но и клинок не вырвет нашей тайны.
Обьеденим сердца мы вечным сном,
Где нет арен, цепей, и нет печали…».
И вновь — арены рёв, как океан,
И два бойца, что смотрят друг на друга.
Толпа кричит, и цезарь горд и пьян,
И смерть кружит, кружит по кругу.
Они сошлись — и замер каждый вздох,
И пощадил один другого в схватке.
Но цезарь поднял палец — и жесток
Был приговор в немедленном порядке.
«Добей!» — воспела пьяная толпа.
И он занёс клинок немеющей рукой,
Толпа ревела, с жадностью ждала.
Когда же наконец решится бой.
Толпа ревела: «Трус! Добей! Добей!» —
Но он стоял, как камень у обрыва.
И ветер рвал края его кудрей,
Не оценив душевного порыва
«Моя любовь, мой свет, мой небосвод —
С тобой уйдет в неведомые дали…».
И закружили стрелы хоровод
Пронзив насквозь их там, же где стояли.
Толпа гудела. Цезарь поднял длань.
И два клинка взметнулись снова —
«Ты потерпи, любимый, мы за грань
С тобой зайдем и будем дома…»
Их кровь смешалась с потом на песке,
Как две реки, что слились воедино.
И в этой смерти, в этой жуткой тьме,
Они нашли друг друга — неразрывно.
Так пусть арена помнит их шаги,
И камень помнит двух сердец биенье.
Они любили — миру вопреки,
И смерть была благословеньем.