потом

он говорит о внутреннем огне и о потерях,
о чьих-то снах, забытых на рассвете.
о том, как время прячется в часах,
и как молчат столетия на ветвях.

он различает шёпот, голоса дождя,
шаги прохожих в сумрачных аллеях,
застревая взглядом в крапинках огня,
считает звёзды и смертные мгновенья.

он собирает тишину и сумрак по углам,
хранит его под рёбрами всю осень,
раздаёт себя дорогам и чужим ветрам,
а взамен - не просит...

он говорит об истине погибшей и о небе,
о подмостках гнилых и лживых королей,
о том, как Бог теряет нас "сейчас"  навеки,
о том, как пепел, исчезая, помнит о земле.

он носит в тесном горле маленькое море,
горькое тревожное от крика и вины.
и каждый раз по чьей-то высшей воле
из глаз его усталых выходят корабли.

потом плывёт...

и видит всех - распятых и распявших,
тех, кто любил, и тех, кто предавал,
тех, кто сдавался, не успев исправить,
стиснув зубы, в кровь костяшки разбивал.

и вот...
грядёт рассвет. и воздух пахнет гарью.
на проводах качается янтарная заря.
он мог бы стать спасением иль тварью,
но выбирает видеть, как горят

последние сады/слова/чужие письма/
сухие травы/память/ночь/дома.
ему придётся падать слишком низко,
в тот самый сумрак из его ребра.