Взгляд

Старик неторопливо брёл по лесу. Щёки избороздили глубокие морщины, но пронзительно-синие глаза, казалось, не имели возраста. Время от времени он останавливался, прикладывал ладонь к шершавой коре сосны, нагретой скупым солнцем, и ненадолго замирал, словно хотел напитаться силой от вечно молодого дерева.
Жена его умерла пять лет назад. Уснула и не проснулась. Он научился жить один, но в последнее время она всё чаще снилась ему — молодая, с ямочками на щеках, какой была в день свадьбы, — и звала к себе. И здоровье стало подводить. Ноги ныли к непогоде, а сердце сбивалось с ритма: замирало и снова торопливо догоняло само себя. Он понимал, что конец близок. Врачи настаивали на операции, но Игорь Михайлович и дня не выдерживал в пропахшей хлоркой палате. Сбегал. Без леса он задыхался.

Был конец октября. Первый снег лежал в ложбинах и под тяжёлыми еловыми лапами, а под ногами шуршала и хлюпала палая листва. Рябины ещё держали ягоды — они горели на ветках, точно капли застывшей крови. Предзимний воздух был свеж и пах прелью и хвоей. В глубине чащи размеренно, будто отсчитывая время, стучал дятел.

Утром опять звонила Ляна — из Австралии, где давно жила с мужем и детьми.

— Пап, как ты там?

— Да нормально, Солнышко. Согласно возрасту. Лет - то мне сколько...

— Всё шутишь! Приезжай уже, упрямец! Тут тебе и природа, и внуки. Им дед нужен.

— Поздно, дочка, старое дерево пересаживать, — отрезал он.

Он вспомнил её маленькой: как она забиралась к нему на колени, запускала пальчики в его непокорные рыжие кудри и жарко шептала в самое ухо: «Ой, папка, ты самый лучший на свете». От той рыжины остался лишь редкий белый пух, а Солнышко живёт на другом краю земли, и там сейчас весна.

Вдруг метрах в ста от него мелькнуло что-то большое и тёмное. Игорь Михайлович застыл. «Боже мой! Лось!» — пронеслось в голове, и сердце забилось часто и гулко. В нём проснулся былой охотничий азарт. Он прибавил шагу, но, когда добрался до места, никого там не оказалось. И ни единого следа. Зверь словно растворился в воздухе.

Игорь Михайлович и сам не заметил, как свернул с тропы и, раздвигая кусты, углубился в лесную глушь. Вспомнилась молодость.

…Тогда тоже лежал первый снег.

Лося обложили в дальнем урочище*. Игорю достался крайний номер** у старой просеки. Он стоял за толстой берёзой не шевелясь, сжимая двустволку, заряженную пулями, и вслушивался в лес. Издалека, то пропадая, то возникая снова, доносились протяжные крики загонщиков и сухой, дробный стук палок по стволам. Вскоре в этот разноголосый гомон вплёлся новый звук — глухой, тяжёлый треск, будто кто-то огромный ломился сквозь чащу. Звук нарастал, приближался. Лось шёл напролом, не разбирая дороги.

Кусты справа словно взорвались. На прогалину, осыпая с веток снег, вылетел лось, сделал несколько громадных скачков и встал как вкопанный, будто упёрся в невидимую стену.

Игорь затаил дыхание.

Это был матёрый бык. Массивная голова с широкими, как лопаты, рогами чуть склонилась набок. Большие уши поворачивались, ловя шум погони, а подслеповатые глаза всматривались в неподвижную фигуру у берёзы: человек или пень? Грубая серо-бурая шерсть облегала могучее тело, словно добротная шуба, а светлые, почти белёсые ноги казались обутыми в мягкие валенки. Над холкой поднимался пар. Лесной богатырь, да и только.

Крики загонщиков раздались совсем близко. Лось сорвался с места и широкой рысью пошёл вдоль опушки, на миг подставив стрелку бок. Игорь повёл стволами, взял с упреждением, под лопатку. Выстрел.

Лось дёрнулся, сбился с шага, его повело в сторону, но он устоял и, собрав последние силы, скрылся в молодом ельнике. Какое-то время ещё слышался удаляющийся треск, потом стих и он. Руки дрожали от нетерпения, но Игорь остался на месте. Он знал: с номера до конца загона не уходят, а раненый лось опасен. Если броситься следом сразу, зверь погонит из последних сил, уйдёт на километры и, может быть, погибнет где-нибудь в болоте — напрасно и мучительно. Если же дать ему время, он заляжет и ослабеет.
Только когда протрубили отбой, Игорь вместе с егерем пошёл по следу.

Кровь была похожа на рассыпанные по снегу алые ягоды. Сначала их было много, потом всё меньше. Лось шёл тяжело, неровно, задевая боками ветки, местами останавливался — и тогда на снегу расплывались большие багровые пятна.

Метров через семьсот след оборвался у края неглубокого оврага.

Лось лежал внизу, на боку, и беспомощно перебирал длинными ногами, будто всё ещё пытался бежать. На губах пузырилась розоватая пена, уши были плотно прижаты к голове — верный признак, что зверь жив и ещё опасен.

Игорь сдвинул предохранитель и, держа ружьё наготове, начал спускаться. Он обходил зверя широкой дугой, со стороны спины, подальше от копыт: один удар такой ногой может переломить человека пополам.

Лось затих. Лишь тяжело и часто вздымались бока да вырывался из ноздрей пар.

И вдруг он повернул голову и посмотрел прямо на охотника.

Эти глаза Игорь запомнил на всю жизнь. Большие, тёмные, влажные, полные боли и почти человеческого удивления.

Игорь поднял ружьё и добил зверя выстрелом за ухо. Эхо гулко прокатилось по оврагу и затерялось в ельнике.

Потом были поздравления, азартные разговоры у костра, кто-то хлопал его по плечу. Но на душе у Игоря было пусто.

…«Сколько же лет прошло? Сорок? Больше? Дался мне этот лось. Вот ещё ерунда какая!» — думал старик, загребая сапогами мокрую листву.

Он остановился перевести дух у старой рябины.

И тут закружилась голова. Земля качнулась и медленно поплыла из-под ног, а в груди что-то туго, до темноты в глазах, сжалось. Игорь Михайлович хотел ухватиться за ствол, но рука не послушалась.

Последнее, что он увидел, — ветки рябины с багровыми гроздьями на фоне бледного октябрьского неба. А сквозь них на него смотрели глаза лося — недоумевающие, но принимающие неизбежное.

«Вот и всё», — подумал он.

Страшно не было.

Где-то в глубине чащи всё так же размеренно стучал дятел.

* Урочище — участок местности, отличающийся от окружающей (обычно лесной, в глуши, вдали от жилья).

** Номер — место, закреплённое за охотником на загонной охоте, где он ждёт зверя.