Без названия

«Без названия» — это текст, который родился из потребности быть на стороне правды. Любой. Даже если ты не был там. Даже если не видел. Даже если не терял. Потому что правда — она удобна. Она не требует доказательств. Она просто есть. И ты можешь её взять. И назвать своей. И думать, что ты — поэт. (на самом деле нет)

Первое, что бросается в глаза, — это не стихотворение. Это передовица. «Играют войной мальчишки, мужчины». «Мирную жизнь отложив на потом». «Ваш гуманизм, как нежная слабость». Это не образы. Это лозунги. Он не показывает войну. Не показывает мальчишек. Не показывает мужчин. Он просто говорит: «война — это плохо». И думает, что это поэзия. Это не поэзия. Это газетная статья. Написанная человеком, который не был там. Или был. Но не увидел. Потому что смотрел не туда.

Кто говорит? Тот, кто «играет войной»? Или тот, кто «отложил мирную жизнь»? Или тот, кто «встал на колени»? Он не определился. И поэтому голос звучит фальшиво. Он говорит «ваш гуманизм». Но кто это «ваш»? Он что, не с ними? Он что, выше? Он что, смотрит со стороны? Или он — один из них? И если один — почему говорит «ваш»? Потому что не хочет быть с ними. Потому что хочет быть над ними. Потому что хочет судить. А судить — легко. Особенно когда не был там. Особенно когда не воевал. Особенно когда не терял.

«Мироздания юмор жесток». Это уже не поэзия. Это интернет-цитата. «Юмор жесток». «Мироздание». Это слова из пабликов. Из статусов. Из комментариев под видео о смысле жизни. Он берёт готовые выражения. И ставит их рядом. И думает, что это работает. Это не работает. Потому что это — не его слова. Это — общие слова. Они не создают образ. Они его убивают. Потому что ты слышишь не поэта. А человека, который повторяет то, что где-то услышал.

«Шанс, предлагает рабства глоток». Что это значит? Шанс — это возможность. Рабство — это неволя. Глоток — это количество. Что он хотел сказать? Что жизнь сохранить можно только через рабство? Что гуманизм — это рабство? Что колени — это рабство? Он не объясняет. Он просто ставит слова рядом. Потому что они звучат «глубоко». А на самом деле — пусто. Потому что за ними — ничего. Ни мысли. Ни чувства. Ни образа. Только набор слов. Который должен был быть «философским». А стал — бессмысленным.

«Смерть за победу, это же малость». Вот это — дно. Не потому что про смерть. А потому что про «малость». Он говорит: смерть за победу — это малость. То есть — неважно. То есть — можно. То есть — так и надо. И это — не позиция. Это — поза. Человека, который не терял. Который не хоронил. Который не видел, как мать стоит над гробом. Или видел. Но забыл. Потому что «малость». Потому что «победа». Потому что «так надо». И это страшнее, чем «мёртвым не всралась». Потому что там была обида. А здесь — равнодушие. Под маской философии.

«Волчий вой и трепет врагов». Это из военного боевика. Из книги. Из фильма. Не из жизни. Потому что в жизни — не «трепет врагов». А страх. И грязь. И холод. И «две минуты, которых не хватило». А «волчий вой» — это красиво. Это для плаката. Для песни. Для того, чтобы звучало. А не для того, чтобы было правдой.

«Ваш гуманизм, как нежная слабость, / Браслет на запястья, в виде оков». Вот здесь — полный провал. «Гуманизм — это слабость». «Браслет — это оковы». Это не мысль. Это парадокс. Ради парадокса. Он не объясняет, почему гуманизм — слабость. Он просто говорит. Потому что звучит «смело». Потому что «не как у всех». Потому что «я не такой, как вы». А на самом деле — он такой же. Только хуже. Потому что он не просто повторяет общие слова. Он их выворачивает. И думает, что это глубина. А это вывернутая пустота. Которая всё равно пустота. Только вывернутая.

«Ад, что создали своими руками». Это цитата. Из Библии? Из Достоевского? Из кого-то ещё? Он не говорит. Он просто берёт. Потому что звучит «сильно». Потому что «ад» и «своими руками» — это уже готовый образ. Который не нужно создавать. Который можно взять. И поставить. И думать, что это твоё. А это не твоё. Это общее. Как «крокодильи слёзы». Как «душевные заплаты». Как «не всралась». Как всё, что он пишет.

«Воины, ставшие денег рабами». Это тоже лозунг. Из газеты. Из новостей. Из разговоров на кухне. Он не показывает этих воинов. Не показывает, как они стали рабами. Не показывает, как деньги заменили им всё. Он просто говорит. Потому что «так принято». Потому что «это правда». Потому что «все знают». А поэзия — не про «все знают». Поэзия — про «я видел». Про «я был». Про «я помню». А он не видел. Не был. Не помнит. Потому что не он это пережил. А кто-то другой. И он взял. И назвал своим. И думает, что это поэзия. А это пересказ. Чужой боли. Чужими словами. Без своего.

«Без названия» — это текст, который хочет быть антивоенным. А становится антигуманным. Хочет быть философским. А становится бессмысленным. Хочет быть про войну. А становится про него. Про его желание быть выше. Быть судьёй. Быть тем, кто знает, как надо. А он не знает. Потому что не был. Или был. Но не понял. Потому что смотрел не туда. Потому что слушал не тех. Потому что брал не своё. И теперь пишет «без названия». Потому что и название не придумал. И стихи не придумал. И мысли не придумал. Всё взял. У Есенина. У Высоцкого. У Кипелова. У Танича. У Цоя. У Летова. У военной поэзии сороковых. У нейросети. И назвал это «без названия». Потому что стыдно. Или потому что нечего. Или потому что всё уже сказано. До него. И без него. И он просто повторяет. Как эхо. Которое не порождает ничего. Только отражает. И искажает. И думает, что это поэзия. А это пустота. Гладкая. Правильная. Мёртвая. Как всегда.

PS: «Без названия» — это не антивоенный манифест. Это брюзжание старика на лавочке. Который смотрит на мир и говорит: «Не так всё. Неправильно. Не по-моему». Но сам — ничего не меняет. Потому что не может. Потому что не умеет. Он не пишет. Он ворчит. Он не создаёт. Он повторяет. Он не живёт. Он смотрит. Со стороны. С лавочки. И думает, что его слушают. А его не слушают. Потому что он — не голос. Он — шум. Который стихнет. Как только он закроет рот. Или как только лавочка опустеет.

Филипп Павлович Киров   24.10.2026 16:23   •   Заявить о нарушении