Алкид и Критон

В Афинах древних, возле рынка,
Где продаёт свинарь подсвинка,
А рыбник — гадов круглый год,
Вино капел за обол льёт,
Два мастера без устали трудились
И творчеством своим талантливым гордились.

И хоть бок о бок прожили немало они лет,
Сердцами были врозь, как тьма и солнца свет:
Пёк пироги воздушные и пончики Критон,
И был в муке и тесте всегда его хитон.
Алкид же резал мрамор подземельный
И мог извлечь цветок из глыбы камня цельной.

Критон всегда был весел, шутил и пил вино,
И вёл себя порою развязно и смешно.
Алкид же в тишине надолго затворялся,
И с мрамором во мгле и в думах растворялся,
И больше ничего вокруг не замечал,
На шум агоры людной свой взор не поднимал.

Бывало, выходя, весь красный из пекарни,
Критон смотрел внимательно, как мастер точит камни,
Как высекает искры жёлтые в скале его резец.
«Какой же поразительный глупец!» —
Вздыхал Критон, соседом восхищённый, —
«Гляжу и удивляюсь я: какой он одаренный,
Но тратит явно попусту богов бесценный дар,
А мог бы стряпать хлеб, златистый, как янтарь».

Так, день за днём, в трудах самозабвенных
Они делили улицу, но жили в двух вселенных:
Алкид — в гранитно-мраморной тиши,
Где не найти живой и неживой души;
Критон — у очага, народом окружённый,
Ко всем делам толпы и к слухам приобщённый.

Но как-то раз, пройдя одной тропою,
Они явились в храм богов почтить хвалою,
Удачи испросить в заботах и делах,
Поведать небожителям о планах и мечтах.
Критон просил богов о мёде и вине,
А павший ниц Алкид — о вечной красоте.

Но только начали они в тиши молиться,
Как озарился храм божественной зарницей,
И своды дрогнули, и грянул в тот же час
Афины величавой могучий, чистый глас:

«Передо мною в трепете чело своё склоните,
Открыв свои сердца, вниманье устремите
К моим речам, блестящим, как алмаз.
О, смертные, послушайте, сейчас я вдохновеньем одарю волшебным вас!»
И, вниз сойдя с небесной колесницы,
Богиня каждого дотронулась десницей.

И молвила:
«Как лучшим в Греции и в мире мастерам,
Даю задание божественное вам:
К Панафинеям сотворить чудесную скульптуру
И отразить в скульптуре той свою натуру.
И чтобы славила в веках она богов
Под звон кифар, шум танцев и пиров.

Для творчества по сердцу материал берите,
Как вольно вам самим — ваяйте и лепите.
Работайте с отрадой, чтоб в каждом из творений
Ваш дух явил на свет свой самый дивный гений».

И заявил с улыбкою Критон тогда в ответ:
— Вожусь я с тестом пышным у печки много лет.
Нет лучшего на свете материала,
Чем хлеб благоухающий средь зала,
Богам преподнесённый как дар в священный храм
Иль отданный на площади голодным, жадным ртам.

— А я, — сказал задумчивый Алкид, — возьму сырой себе гранит.
В граните образ высеку красивый,
Чтоб славил он в веках великие Афины.

— Да будет так! — Богиня изрекла,
И колесница ввысь богиню унесла.
А мастера ступили восвояси:
Один, как мрамор, бледен,
Другой, как булка, красен.
Работа безустанная умельцам предстояла,
А искра вдохновения решимость им давала.

Касание Афины в мужей вселило силу,
Но сна Алкида напрочь, спокойного, лишило.
Всю ночь провёл он в муках, смотря на камня блок.
А между тем Критон от дрёмы занемог,
Так крепко спал,
Что к полдню лишь проснулся,
И только лишь тогда
В постели встрепенулся.

И закипела бурная у мастеров работа,
В которой быстрым дням никто не вёл уж счёту.
Алкид работал сутки, укрывшись в заперти,
В прохладной, бело-мраморной, изломанной тени,
Где с тщанием сёк камень монолитный,
Рождая тело статуи из глыбины гранитной.

Бывало, выходя по делу в полдень знойный,
Кидал он на соседушку свой взор недоумённый:
Как тот без меры с тестом суетится,
С мукою тонкой носится,
Поёт и веселится.

И усмехался с жалостью над пекарем Алкид:
«Как можно так беспечно на свете белом жить,
Бессмысленно порхать над печкою до ночи,
Не поднимая к вечности высокой свои очи?»

Так и текло песков гранитных время,
Но скинул с плеч Алкид трудов тяжёлых бремя.
Скульптуру изваяв к гуляньям ровно в срок,
Скульптуры этой вид был величав и строг.
Среди высоких стен она скалой стояла
И в душу прямиком взгляд грозный устремляла.
В одной руке сжимала скорби жуткой маску,
В другой — воздетый меч, внушающий опаску.

Алкид извлёк терзаньями
Из камня Мельпомену.
Смотрящую на мир, как на
Большую сцену.
Трагедий музу создал своим Алкид резцом
С прекрасным, но суровым и каменным лицом.

Душа Алкида громко ликовала
Подобного творения земля ещё не знала.
И был уверен мастер, что чудо сотворил.
Что жизнью монумент гранитный наделил.
Но к музе подходил лишь редкий посетитель
И покидал в слезах трагедии обитель.
Он от себя и от неё  в беспамятстве бежал:
Лик Мельпомены, суть людскую отражал.

Нет, не такой желал Алкид картины:
Он думал удивить в урочный день Афины.
Хотел, чтоб Мельпомена дух граждан закаляла,
Над бытом и над брюхом их души возвышала,
Чтоб мудрецы седые, узрев богини лик,
Произносили с важностью:
«В нём смысл сокрыт велик!»

Но перекрыл в Алкиде ропот возмущенья
Пришедший в залу мрамора шум близкого веселья.
И, выйдя за врата на солнца ясный свет,
Увидел он толпу, конца которой нет.
Когда же та толпа немного расступилась,
То чудная картина Алкиду приоткрылась:

Испёк из теста пышного Критон для всего мира
Огромного, румяного насмешника-сатира.
Был у сатира этого большой овечий зад,
И в целом, будто пьяница, везде он был помят,
Но пахло от него и пряностью, и мёдом,
И нож в него вонзал Критон перед народом.

Сулил пирог горячий потеху животам
И в праздности живущим, голодным вечно ртам.
Всем по куску медовому на празднике хватило,
И счастие  весёлое Афины охватило.
До ночи луноокой плясал и ел народ,
И радостным дельфином пищал людской живот.

Скормив пирог толпе великодушно
И улыбаясь каждому в смущеньи простодушном,
Критон вдруг очутился в объятиях людей.
А между тем Алкид, Аида был мрачней:
С агоры он ушёл, в душе питая злобу,
И заперся во мгле от шума и народа.

А после долгий час пред статуей стоял,
И взгляд его нахмуренныц жестокость излучал.
Он тяжко ненавидел богиню Мельпомену
И чувствовал в себе крутую перемену.

— Так, значит, я напрасно трудился много лет,
Не ел, не пил, не спал, не видел белый свет
И совершенствовал себя в стремленьи к идеалу,
В смирении трудясь средь мраморного зала? —
Сказал Алкид, к граниту обратившись,
Рукой к его поверхности холодной прислонившись.

— Хотел открыть я в людях, в их душах, глубину,
Но получил в итоге лишь мглу и пустоту.
Мой путь и жизнь моя — всё смысл потеряло!
Меня ты, Мельпомена, на пищу променяла.

И обвил тело статуи
Стальными он цепями,
И цепи те схватил могучими руками,
И начал монумент божественный кренить,
Его пытаясь вдребезги о твёрдый пол разбить.

Сперва творенье гордое
Никак не поддавалось,
Затем вдруг пошатнулось, со скрипом зашаталось...
И, застонав, обрушилась богиня в один миг,
Издав истошный скрежет,
Как страшный смертный крик.

В поднявшейся пыли Алкид соображал,
Куда направить злобу, чтоб свет его признал.
И рассудил, что, как Критон беспечный,
Добудет пирогами в Афинах славы вечной.
Коль я из твёрдых скал могу шедевр ваять,
Смогу и тесто мягкое оформить и подать.

Чем хуже я гуляки-хлебопёка?
Нет в деле его сложности, такой, как в камня блоке.
Управлюсь я с мукою
И ловко, и легко,
И поражу Афины до корня глубоко.

Критон, как полагается, с утра беспечно спал,
Когда Алкид пекарни дверь хлипкую взломал.
Несчастный пекарь только поперхнулся
И с боку на живот в постели повернулся.

Когда Алкид вскрывал и рвал ножом мешки
И разбивал с орехами и фруктами горшки,
Критон во сне хмельном
Лишь нежно улыбался,
Губами чмокал сладостно да мягонько смеялся.

Алкид муку и воду смешал в корыте грязном,
Туда закинул пригоршню орехов самых разных,
И масла два кувшина
И амфору вина,
И мёда ароматного влил целых три пуда.

Смешав всё это вместе, слепил огромный ком.
«Пускай же это будет бог критиканства — Мом!» —
Решил Алкид, ком в печку
Отправляя
И сверху его солью да пеплом посыпая.

И будто в пасть Тифона
Швырнул он в печь дрова,
И пламя загудело,
Как Нисирос-гора,
Из жерла искры исторгая
Вокруг себя; что схватится —
Всё мигом поджигая.

И начался пожар, а теста твердый ком
Совсем окаменел,
И бог насмешек Мом,
Почуяв запах гари, пробудился
И на Алкида наглого безумно разозлился.

Пока глупец сражался с бушующим пожаром,
От сажи черный весь, в дыму, огне и гари,
Мом гарпией всклокоченной по улицам летал
И дыма мрачный дух везде распространял,
И, пробуждая люд, к пекарне вёл упорно,
Чтоб каждый стал свидетелем комедии позорной.

И вот, когда на площадь стеклась-сбрелась толпа,
То в чёрном трубочисте узнал народ едва
Почтенного художника Алкида.
А между тем гордец с серьёзным, важным видом
В истлевшем тесте каменном
Ухмылку высекал
И Мома, как отца, с Олимпа призывал.

Сперва толпа в безмолвии на площади стояла,
Затем веселье злобное всех разом обуяло,
И покатился смех: «Смотрите, кто стоит!
Да это же художник и скульптор наш Алкид.

Что позабыл в пекарне он,
Безумец обгорелый?
Как уголь чёрный весь, а был когда-то белый.
Быть может, он искал успеха там секрет,
Но пекарский очаг не дал ему ответ».

И долго ещё люди так смеялись,
За животы, за пухлые в веселии хватались.
Окаменев от ужаса, стоял
Средь них Алкид,
И растерял всю пафосность, его надменный вид.

И чувствовал ослом
Себя несчастный гений,
И, не снеся стыда, стал хлаже смертной тени.
И начал превращаться в обугленный гранит.
Так и застыл навечно
И до сих пор стоит.
И всякий, кто поблизости под взором его ходит,
Всегда смешным и немощным художника находит.

И будет он стоять ещё мильоны лет,
Пока не растворится в Тартаре звёздный свет.