В списках не значился. Пересказ в стихах 30!

Отвлечься бы надо, идя по подвалу,
Чтоб бульканье «в» фляге не доставало,
Чтоб жажду забыть, Коля дни вспоминал,
Вначале осады совсем он не спал…

Потом все’ слилось в кровавую кашу,
За эту неделю на годы стал старше…
Напал фриц с рассветом - и все в оборону!
Костел завертело в жутчайшую бойню:

Единую цепь бомбежек, атак,
Обстрелов…, и вылазок нежданно и в мрак.
Блуждали , он помнил, по подземельям,
К реке не пробиться, весь берег прострелен.

Короткие схватки всплывали с врагом,
Почти что все ночью. А что ж было днем?..
Минут забытья было нашим столь мало,
Что сном то назвать нельзя тут, пожалуй.

На обморок больше похож был отдых,
И враг не давал им ни капли «продыху».
От жажды, голода - сознание  мутно,
В груди и во рту сушь дикая! Худо.

Хотелось бойцам постоянно пить-
Во снах изнуряло. Но надо жить!
С зари до зари снова бомбежки,
Повсюду стрельба. Со взрывом - в лежку.

А если вдруг смолкал тот грохот,
То фрау-мадам предлагала: Не сдохнуть,
А выйти и сдаться за жизнь в плену,
И песни врубала, что за душу берут.

Да , этот час-полчаса так давили,
И вымотав душу, сердца бередили,
Но слушали молча мотивы, без слез.
Ужасней был плачь детей, без грез,

Которые тихо тогда погибали-
От жажды, ран, голода все умирали.
Решили женщин, детей отдать,
Тогда только фрицам можно было стоять,

Стоять открыто на том берегу,
Впервые спокойно, не страшно врагу…

Почти дошел, попытался вновь вспомнить,
Вдруг стон услышал…И тут он припомнил,

Что это боец обожженый кричит,
Которого вынес он, как из печи:
Бензином из бочки его окатило-
Стереть бы пилота немецкого в мыло!

Та жгучая жидкость и в Колю плеснула,
Большая волна его все ж мину’ла.
И он дотащил бойца до подвала,
Тогда еще начал кричать тот - сначала.

Не видя блеска свечи за углом,
Донесся хриплый, протяжный стон.
Уже и не стон, это ре’в столь громкий,
Отчетливо слышен за темной кромкой.

И крик бойца, нет, не одинок!
Чем ближе подвал, в груди уж
комок,-
Тем больше стонов всех безнадежных,
Стащили сюда, кому так сложно:

Распорот живот, нет руки иль ноги,
Иль череп проломлен. Не видно ни зги.
Темно.  Трупный запах . Совсем Коля рядом.
Огарок свечи открыл к нему
взгляды

Жаждущих пить людей костела.
Ступал Николай не так уже смело.
Тихонько, кто жив, просили: «Пииить»,
Об яростной жажде нельзя позабыть.

Лекарство одно давал им фельдшер-
Немецкая водка, что русской крепче.
И руки его служили больным,
И с ним не так страшно было живым.

Тихонько работал, за главного был,
Воды в рот не брал, но детям просил.
Сейчас сидел, рвал тряпки в бинты,
Чтоб перевязать, кто был с ним на ты.

Давненько вся кожа его пообвисла-
Слоновьими складками тело обкисло.
А он бодрился, курил самокрутки
Столь впалым ртом…,схуднул он жутко.

У Николая  про воду спросил,
Для раненых, деток хоть сколько молил.
Но командир соврал: «Это водка.»
В бомбежку за ней сам полз он столько!

Оглохнув от взрывов и звона о каску,-
Осколки влетали в нее, с оглаской,
Он зачерпнул эту воду, не глядя,
Эх, сколько смог, - все’ друга ради!

Не сделал из фляги Колек ни глотка.
Добрался, вернулся. Ну а пока,
Он фельдшеру дал сигарет немецких,
Дрожащей рукой хватанул, не по-детски.

Но все’ никак прикурить не мог,
Он пламя свечи не брал в толк:
Попасть в огонь сигаретой трудно,
Когда качает, когда очень дурно.

Свеча же чадила уже еле-еле,
Затух смрадный воздух. С гниением в теле,
Смерть забирала своих по праву,
Страдание  с живыми тогда играло.

Огонь замирал на секунду-другую,
Тогда фитилек уже бил в холостую,
Потом раскаленно вставал во тьме,
С последнею силой, взлетал в огне,

И снова, съежившись, все же жил,-
О крепости Коля подумал, где был…
Сказал он фельдшеру: «Есть приказ,
Кто может уйти, ушли чтоб сейчас.

Приказ касается и тебя.»
У доктора мертвым казался взгляд…:
«Им не говори. Не надо, слышишь?»
«Да я понимаю», - сказал Коля тише.

«Эх, ты если б понял, то промолчал,
И никуда б меня и ни звал.»
Блеснув глазами лишь на секунду,
Он указал в стону’щую груду:

«А их куда? Куда всем прикажешь?
И пули нет, чтоб помочь тем, кто скажет…
Так может засыпать больных кирпичами?
Чтоб не барахтались тут уж ночами?

Они меня касаются точно,
Здесь не поможешь как-то заочно!
Нет, дал я приказ себе понадежней,
И жить мне с ним намного приложней.

И если б каждый себе клятву дал.
Эх, сгинул бы немец-смертельный удар.
Им не говори ничего, - завершу.
Мы здесь до конца. Иди уж, прошу.»

Добыл бесценность Колек Денщику:
«Я воду принес, для тебя берегу.»
Живой дружок, но слишком слаб.
Все плотно лежат. Вокруг трупный смрад.

Володька ответил Коле, не глядя:
«Мертвеца отодвинь, садись, Христа ради.»
Дышал тяжело, и грудь вновь в крови-
Намокла повязка - каждый  вдох-судороги’.

«Принес воды, Володь, попей»,
Шептал он на ухо ему: «Поскорей.»
Тут булькнуло в фляге - везде волнение,
На звук потянулись во страстном стремлении.

Зашевелились, карабкались к ним, 
И руки тянули к браткам-то своим.
Ползли по трупам и по живым,
Со всех концов, к воде - как один.

Кто-то уж бил по спине лейтенанта,
Хватали за вещи. И лез брат на брата.
Денщик три глотка отпил, торопясь,
И выпала фляга. Вскричали, бранясь.

«Ребят, там глоток был. Не обессудьте.
Хотел помирать. Поживу-тьфу ты ну ты.
А помирать теперь завтра стану,
Снеси, друг, наверх, где рассвет багряный.

Мне там умереть совсем не страшно.
На небо взглянуть бы успеть пораньше.
И Коля поднял, поддержал Володю,
Наверх побрели, там отдушина вроде.

Денщик дышал громко, прерывисто, часто.
Но вел его Коля наверх не напрасно.
В груди клокотало и пена с губ шла,
Но все же наверх их дружба вела.

На пол кирпичный уложил Денщика,
В отдушине небо виднелось слегка-
Пусть серое , в дыме, но столь родное,
Так много сказать бы , но все холостое…

Сказать бы , что с ним пошел бы Колька,
Эх, не пулеметы бы, с ним бы только .
Но лишь шинель принес подстелить,
Пора к капитану. Надо жить, чтобы бить.