Жажда

Я — путник. Пустыня. Разбитый сосуд.
И губы давно разучились молиться.
Мне капли любви на ладони несут.
Я кланяюсь им — и боюсь напиться.

Не лужа. Не море. Не россыпь ключей.
Не реки, бегущие в сумрак долины.
Я прячу их в горсти от жадных лучей,
как прячут огонь от дыханья пустыни.

Капли — и жажда. И горечь. И стыд.
Как будто за жажду меня обвинят.
Там кто-то под пеплом безмолвно лежит,
и губы мои не смеют дрожать.

За окнами небо пропитано сталью,
и ночь, как набат, разрывает дома.
Чужие сердца замолкают под шквалом,
и чей-то последний огонь догорит дотла.

А я — со своей несусветною жаждой,
с нелепой тоской посреди катастроф.
Мне хочется плакать — и кажется, каждый
мой всхлип — кощунство под гулом ветров.

На чашах весов — моя жажда и пепел,
на чашах — вода и железный набат.
И мир, ослеплённый кровавым рассветом,
как будто выносит безмолвный вердикт.

На чаше одной — обгоревшие крыши,
на другой — лишь капли в раскрытой руке.
И стыд подступает всё ближе и ближе:
«Тебе ли просить о живом роднике?»

Я знаю: не станут все капли рекой,
как ни назови их спасеньем, судьбой.
Но как мне смириться с безводной пустыней,
где жажда — вина, а надежда — мираж?

Я капли храню, словно дар драгоценный,
а просьбу о большей считаю виной:
как будто признать, что их мало, — измена
той доброй ладони, раскрытой пред мной.

И мне приговор — не просить, не молить,
желанье до пепла в груди погасить.

Но жажда всё выше, и ночь горяча —
я жажду. Молчу. И боюсь закричать.

Я капли держу, не касаясь губами.
Я их берегу, как последние знаки.
И ночь подступает сухими ветрами,
и губы немеют в безмолвии мрака.

Не в том моя горечь, что мало воды.
Не в том, что пески погребают следы.
А в том, что я меряю мерой беды
само своё право хотеть хоть немного.

Я — путник. Пустыня. Разбитый сосуд.
Мне капли любви на ладони несут.
Я кланяюсь им — и боюсь напиться.
И губы давно разучились молиться.



P.S.
Несколько слов о стихотворении «Жажда»

Вчера за окнами было громко, а я лишь грустила о собственной боли, о сердечных ранах, о том, чего мне не хватает. И мне было мучительно стыдно за саму эту грусть.

Когда мир вокруг напоминает о хрупкости человеческой жизни, собственные переживания вдруг кажутся чем-то постыдным, почти недозволенным. Как можно страдать от нехватки любви, когда кому-то не хватает самого необходимого — безопасности, дома, возможности просто увидеть завтрашний день?

Так родилась «Жажда». Не как высказывание о политике и не как попытка рассуждать о чужой трагедии. Это стихотворение о внутреннем суде, который человек устраивает самому себе. О попытке измерить собственную боль чужим горем. О стыде за то, что тебе всё ещё чего-то хочется, когда вокруг столько страдания.

Но разве чужая боль отменяет нашу? Разве благодарность за то, что имеешь, обязывает перестать чувствовать нехватку? И можно ли запретить себе жажду только потому, что кому-то сейчас не досталось даже глотка воды?

Я не знаю ответов. Я лишь пыталась облечь в слова это противоречие: быть благодарной — и всё же хотеть большего; понимать чужую боль — и не уметь заглушить собственную.

Наверное, именно об этом мои капли. О том, как страшно признаться себе, что тебе мало, и как невыносимо стыдно за само это признание.