Поздняя осень

Хрупкий фарфор осыпается — тонко звеня,
медная осень темнеет на мокрых настилах.
Сколько чужих обнимало тебя у огня,
сколько рассветов в чужих городах погасило…
Ветер срывает вуали с далёких морей,
блики скользят по плечам, обнажённым до дрожи.
Мы открываемся телом, но прячем за ней то,
что доверить другому решаемся позже.
Можно сорвать все одежды, остаться нагим,
руки чужие прижать к замерзающей коже —
только в глубинах души залегает озноб…
и никакая их близость согреть не поможет.
Там, подо льдом, где темнеет немой перевал,
тлеет искра, недоступная случайному взгляду.
Тот, кто без спроса чужие чертоги взломал,
не обретёт ни тепла, ни заветного сада.
В сердце остывшего города — выжженный мрак,
в окнах ни света, ни тени, ни звука в ответе.
Тот, кто ломает ворота, не ведает,
как долго внутри кто-то ждал, чтобы выйти на свет и...
Стены не сбросят печаль, как ночную вуаль,
силой не вырвешь заветную дверь из затвора.
Можно лишь встать у черты, укрощая печаль...
и обрести наконец-то в любви вековую опору.
И если ладонь не отдёрнется вдруг,
если спадет наконец эта хищная маска —
станет короче холодная, долгая ночь...
и нагота обернется спасеньем и лаской.