Департамент обязательного спасения

----------
ДЕПАРТАМЕНТ ОБЯЗАТЕЛЬНОГО СПАСЕНИЯ

Дело № 31

ЖАЛОБА СПАСАЕМОГО

на тех, кто заранее знает, каким он должен стать

Философская интеллектуально-сатирическая поэма в семи актах после «Идиота» Ф. М. Достоевского

---

I. Князь, которому выдали разрешение не осуждать

В Департамент обязательного спасения
явился князь Мышкин без прошения,
без списка виновных, без жалоб, без справок,
с одним неприличным предположением:

что человек может быть больше проступка,
больше болезни, стыда и молвы;
что даже тому, кого все уже поняли,
можно оставить возможность: «А вы?»

Комиссия спросила:
— Вы врач?
— Нет.
— Судья?
— Нет.
— Священник?
— Нет.
— Тогда на каком основании
вы всем оставляете надежду?

Князь ответил:
— На том, что они живые.

Комиссия долго искала такую статью,
нашла только графы: доход, состоянье,
происхождение, нравственность, связи,
болезнь, репутация, благонадёжность.

— Без окончательной отметки нельзя.
Вот женщина. О ней всё известно.
Вот человек. Он почти убийца.
Вот другой. Он скоро умрёт.

Князь взял красный карандаш комиссии
и рядом с каждым решением написал:
«НЕ ВСЁ».

Комиссия возмутилась:
— Это не квалификация.

— Именно.

— Тогда что?

— Место, оставленное человеку.

Так князя впервые внесли в реестр
под рубрикой:

НЕ УМЕЕТ ЗАКАНЧИВАТЬ
ОПРЕДЕЛЕНИЕ ДРУГОГО.

А внизу приписали:

ВОЗМОЖНЫ ОСЛОЖНЕНИЯ.

---

II. Настасья Филипповна требует уточнить, кого именно спасают

Первой вызвали Настасью Филипповну.
Перед нею уже лежало несколько дел.

В одном она значилась содержанкой.
В другом — выгодной женой для Гани.
В третьем Рогожин положил сто тысяч,
как будто страсть нуждалась в печати.

Тоцкий когда-то определил её раньше,
чем она сама научилась отвечать.
Потом годы ушли на страшную работу:
поверить чужому определению о себе.

Князь сказал ей:
— Вы не виноваты.
Вы не такая, как сами себя называете.
Я вас уважаю. Я готов на вас жениться.

Комиссия просияла:

СПАСЕНИЕ ПРЕДОСТАВЛЕНО.

Настасья посмотрела на князя:

— Простите. От чего?

— От всего этого.

— А кем я буду после?

Князь растерялся.

— Собой.

Она засмеялась:

— Очень удобное слово.
Когда другие называли меня грязной,
они тоже уверяли, что знают меня.
Теперь вы называете меня чистой.
И опять решение вынесено без меня.

— Но я хочу добра!

— Не сомневаюсь.

— Я не унижаю вас!

— Не унижаете.

— Тогда почему смеётесь?

Она ответила тише:

— Потому что у унижения есть брат.
Он приходит гораздо ласковее.

Его зовут:

«Я ЛУЧШЕ ТЕБЯ ЗНАЮ,
КЕМ ТЫ ЯВЛЯЕШЬСЯ НА САМОМ ДЕЛЕ».

Комиссия вскочила:

— Но князь снимает чужой приговор!

— Да.

— Разве это плохо?

— Нет.

Но если после снятого приговора
мне сразу выдают новую судьбу,
я всё ещё нахожусь в учреждении.

Князь побледнел.

Настасья добавила:

— Не называйте меня погибшей.
Но и спасённой заранее не называйте.

Сначала спросите:

куда я сама
собираюсь идти.

---

III. Сто тысяч проходят экспертизу на достоинство

Принесли рогожинские сто тысяч.
Деньги легли на стол молчаливо.
Комиссия спросила:

— Что вы означаете?

Деньги ответили:

— Зависит от того, кто считает.

Для Рогожина мы были доказательством:
«Я могу заплатить больше других».
Для Гани — испытанием голода.
Для гостей — зрелищем без билета.

Для Настасьи мы стали вопросом:
сколько стоит право назвать её своей?
Для князя — знаком страшной ошибки:
человека опять превратили в цену.

Настасья взяла пачку и бросила в огонь.

Комиссия завизжала:

— Государыня! Сто тысяч!

— Тем лучше.

— Это имущество!

— Теперь — проверка.

Гане приказали лезть за деньгами.
Он стоял белее каминной стены.
Пачка горела. Толпа нагибалась.
Каждый смотрел, сколько стоит другой.

Потом деньги вынули почти невредимыми.

Комиссия облегчённо записала:

СТОИМОСТЬ СОХРАНЕНА.

Настасья зачеркнула:

— Нет.

Деньги уцелели.
Стоимость людей — нет.

Вечером она ушла с Рогожиным.

Князь спросил:

— Зачем?

Она ответила:

— Потому что с ним страшно проще.

— Проще?

— Он хотя бы говорит:
«ХОЧУ ТЕБЯ».

А вы говорите:
«ХОЧУ ТЕБЯ СПАСТИ».

— И что страшнее?

Она улыбнулась:

— Не знаю.
Поэтому и роман такой длинный.

Комиссия записала:

ПОКУПКА ОТКЛОНЕНА.
СПАСЕНИЕ НЕ ПРИНЯТО.
САМООПРЕДЕЛЕНИЕ ПРОТЕКАЕТ
В АВАРИЙНОМ РЕЖИМЕ.

---

IV. Ипполит отказывается быть трогательным умирающим

Следующим вошёл Ипполит.
Он был молод, зол и смертельно болен.
Комиссия приготовила сочувствие
в количестве, установленном возрастом.

— Бедный юноша...

— Не надо.

— Но вы умираете.

— Это я знаю лучше вас.

— Вам страшно.

— Конечно.

— Значит, вас надо пожалеть.

Ипполит усмехнулся:

— Вот опять это «значит».

Он положил свою исповедь на стол:

— Я хочу хотя бы сам рассказать,
что значит для меня моя смерть.
Не делайте из неё красивую рамку
для вашего собственного добросердечия.

Комиссия обиделась:

— Мы вам сочувствуем.

— Иногда сочувствие — последний налог,
которым живые облагают умирающего.
Я должен страдать достаточно достойно,
чтобы вам было приятно меня жалеть.

— Что же вы хотите?

— Не знаю.

— Тогда мы обязаны помочь.

— Вот именно этого я боюсь.

Настала ночь.
Ипполит решил поставить точку сам.
Собрал людей, прочёл объяснение,
поднял пистолет.

Пистолет не выстрелил.

В комнате разом возникло множество чувств:
испуг, неловкость, жалость, подозрение, смех.
Даже смерть отказалась быть аккуратной
и не уложилась в приготовленный жест.

Комиссия написала:

ПОПЫТКА НЕУДАЧНА.

Ипполит вырвал лист:

— Нет.

Неудачна была пуля.
Моя ярость состоялась.

Князь подошёл к нему молча.

Ипполит посмотрел:

— Только не спасайте меня сейчас.

Князь ничего не сказал.

И это оказалось одним из редких случаев,
когда его сострадание
не назначило себе
никакой должности.

---

V. Аглая требует не добра вообще, а выбора

Потом пришла Аглая.

Без денег.
Без ножа.
Без смертельного диагноза.

Комиссия удивилась:

— Чем вам помочь?

— Ничем.

— Тогда зачем вы здесь?

— Спросить, умеет ли князь
любить одного человека,
не превращая любовь
в помощь всему человечеству.

Князь покраснел.

— Я люблю вас.

— А её?

Он молчал.

— Жалеете?

— Да.

— Любите?

— Это другое.

— Для кого?

Князь не ответил.

Аглая продолжила:

— Когда вы говорите со мной,
за вашей спиной стоит весь мир.
Каждый несчастный имеет право войти.
Каждый страдающий старше нашего счастья.

— Разве можно бросить человека?

— Иногда нельзя.

— Вот видите.

— Но иногда нельзя
и не выбрать.

Комиссия не понимала:

— В чём разница?
Чем больше человек любит людей,
тем лучше он должен любить одного.

Аглая засмеялась:

— Тогда пусть комиссия выйдет замуж
за общественное человеколюбие.

Любовь одного человека странно устроена:
она не всегда говорит «все достойны».
Иногда она говорит гораздо страшнее:

«ИЗ ВСЕХ — ТЫ».

Князь прошептал:

— Но если другая погибает?

— Тогда помоги ей.

— А если без меня она погибнет?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

— Но вы хотите, чтобы ваше незнание
оплачивали сразу две женщины.

Тогда встретились Аглая и Настасья.

Каждая пришла не победить другую,
а заставить князя наконец ответить,
что его чувство значит именно здесь.

Настасья вдруг отдала его Аглае.
Потом увидела, что он идёт за Аглаей,
закричала — и князь повернулся к ней.

Комиссия мгновенно записала:

ВЫБОР ПРОИЗВЕДЕН.

Аглая ответила:

— Нет.

Он не выбрал.

Он услышал,
кому больнее.

И это не одно и то же.

---

VI. Рогожин подаёт заявление на исключительное владение

Рогожин пришёл без философии.

— Она моя.

Комиссия обрадовалась:

— Наконец ясная позиция.

— Люблю.

— Хорошо.

— Никому не отдам.

— Понятно.

— Если уйдёт — убью.

Комиссия перестала улыбаться.

Князь сказал:

— Парфён, это не любовь.

— А твоя любовь лучше?

— Я не хочу её смерти.

— А жить с ней хочешь?

Князь молчал.

— Видишь, князь.
Ты хочешь, чтобы она была спасена.
Я хочу, чтобы она была моя.

— Человек не может быть «мой».

— Тогда зачем тебе жениться?

Комиссия внезапно обнаружила,
что оба противника стоят по краям
одного и того же невозможного вопроса.

Рогожин хотел исключительности без свободы.
Мышкин — свободы без исключительности.

Один говорил:

«НИКОМУ, КРОМЕ МЕНЯ».

Другой будто отвечал:

«НИКТО НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ БРОШЕН».

А между этими двумя великими фразами
Настасье всё труднее оставалось
сказать простое:

«Я».

Рогожин однажды поднял нож на князя.
Удар остановил приступ болезни.
Не убеждение. Не примирение. Не прощение.
Тело вмешалось раньше философии.

Позже они обменялись крестами,
называли друг друга братьями,
ненавидели и тянулись друг к другу.

Комиссия спросила:

— Кто из вас любит правильнее?

Оба ответили не тем.

И дело отложили
до первого трупа.

---

VII. Заседание у кровати, где спасать стало некого

Последнее заседание проходило ночью.

Без председателя.
Без публики.
Без ста тысяч.

Настасья Филипповна лежала за занавесом.
Рогожин сидел рядом.

— Убил? — спросил князь.

Ответ уже ничего не менял.

Комиссия всё же явилась
и раскрыла итоговую ведомость:

НАСТАСЬЯ ФИЛИППОВНА:
СПАСЕНА?

Нет.

АГЛАЯ:
СЧАСТЛИВА?

Нет.

РОГОЖИН:
ИСПРАВЛЕН?

Нет.

МЫШКИН:
ПОБЕДИЛ ЗЛО ДОБРОМ?

Ответ отсутствовал.

Рогожин начал бормотать,
смеяться, терять связь с комнатой.

Князь протянул дрожащую руку
и гладил его волосы, лицо, щёки,
как раньше утешал Настасью.

Комиссия отступила:

— Это что теперь?

— Сострадание.

— К убийце?

— Да.

— После убийства женщины,
которую он любил?

— Да.

— Значит, вы его оправдываете?

Князь уже почти не понимал вопроса.

Комиссия попробовала снова:

— Если сострадать убийце,
разве не исчезает различие
между убийцей и жертвой?

Никто не ответил.

Потому что сострадание
не было оправданием.

Оно ничего не отменило.

Нож остался ножом.
Убитая — убитой.
Рогожин — тем, кто сделал это.

Но рядом с виновным
всё ещё оставалось человеческое место.

Комиссия записала:

ПОСЛЕДНЯЯ ПОМОЩЬ ОКАЗАНА
ЛИЦУ, НЕ ПОДЛЕЖАЩЕМУ ОПРАВДАНИЮ.

Потом задумалась
и вычеркнула слово «помощь».

Князь уже возвращался туда,
откуда когда-то приехал в Россию:
в болезнь, беспомощность, тишину.
Круг почти замыкался.

Утром Департамент вынес решение.

Первое:

ЧЕЛОВЕКА НЕЛЬЗЯ СВОДИТЬ
К ХУДШЕМУ ИЗ ЕГО ПОСТУПКОВ.

Второе:

ЧЕЛОВЕКА НЕЛЬЗЯ СВОДИТЬ
И К ЧУЖОМУ ЖЕЛАНИЮ ЕГО СПАСТИ.

Третье:

СОСТРАДАНИЕ НЕ ДАЁТ ПРАВА
РЕШАТЬ ЗА ДРУГОГО,
КАКОЙ ЖИЗНЬЮ ОН ДОЛЖЕН ЖИТЬ.

Четвёрто:

ЛЮБОВЬ НЕ ОБЯЗАНА БЫТЬ ЖЕСТОКОЙ,
ЧТОБЫ ВЫБРАТЬ.
НО ОНА ОБЯЗАНА КОГДА-ТО ВЫБРАТЬ,
ЕСЛИ ОБЕЩАЕТ СТАТЬ ЖИЗНЬЮ ДВОИХ.

Комиссия оставила последнюю графу:

КТО ЖЕ ТОГДА КНЯЗЬ МЫШКИН?

; святой
; идиот
; спаситель
; виновник
; проигравший

Секретарь не отметил ничего.

Вместо этого написал:

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ МОГ
ПЕРЕСТАТЬ ВИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА
ДАЖЕ ТАМ, ГДЕ ЭТО УЖЕ
НИЧЕГО НЕ СПАСАЛО.

Комиссия спросила:

— Это достоинство или поражение?

Секретарь ответил:

— Именно поэтому дело не закрывается.

Он погасил свет.

За занавесом лежала женщина,
которую покупали, осуждали, жалели, спасали,
отдавали, возвращали, уводили —

и слишком редко спрашивали,
какой жизнью
она сама
согласна была бы жить.

А рядом сидели два человека.

Один уже ничего не мог исправить.

Другой — уже почти ничего не мог понять.

И только тогда стало ясно:

сострадание не проиграло.

Оно просто оказалось не той властью,
которая имеет право
устраивать чужую судьбу.