Департамент аннулирования прожитых лет

-------------
ДЕПАРТАМЕНТ АННУЛИРОВАНИЯ ПРОЖИТЫХ ЛЕТ

Дело № 29

ЖАЛОБА ДВАДЦАТИ ПЯТИ ЛЕТ

на Ивана Петровича Войницкого, потребовавшего признать их недействительными

Философская интеллектуально-сатирическая поэма в семи актах после «Дяди Вани» А. П. Чехова

---

I. Заявление о возврате молодости

В Департамент прожитых лет
пришёл Войницкий с заявленьем:
«Вернуть мне молодость. Взамен
примите позднее прозренье».

Причина значилась одна:
профессор вышел не великим.
Вторая — поздно понял Ваня,
что жил при идоле безликом.

— Что именно вернуть хотите?
— Мне сорок семь. Верните двадцать.
— С сегодняшним умом?
— Конечно.
— Тогда придётся отказаться:

ведь если юность возвратить
со знаньем нынешней печали,
то это будет не та жизнь,
которую у вас забрали.

Войницкий стукнул по столу:
— Не надо ваших уточнений.
Мне возвращайте всё подряд:
ночи, расчёты, поклоненье,

переводы, письма, деньги,
сотни мыслей о нём одном.
— Хорошо. А что с именьем?
— При чём имение при том?

Секретарь поднял старый том:
— Вот это нам и предстоит.
Вы утверждаете: «Всё — ему».
Но архив немного возражает.

Бывает: адресат ничтожен,
а хлеб, посеянный тобой, — взошёл.
Бывает: бог оказался ложным,
а мост, построенный к нему, — дошёл.

Если кумир внезапно мал,
мельчает ли земля под ним?
Если вера оказалась ложной,
становится ли труд пустым?

— Я не жил! — закричал Войницкий.
И зал впервые замолчал.

Секретарь вывел две строки:

СОБЫТИЯ — НЕ ОСПАРИВАЮТСЯ.
ОСПАРИВАЕТСЯ ИХ СМЫСЛ.

И дело приняли к производству.

---

II. Проверка получателей

Первым вызвали старый Долг.
Он появился погашённым,
с печатью давней на боку
и видом крайне утомлённым.

— Кто вас погасил?
— Иван.
Лет десять бился, выплачивал.
— Для профессора?
— Простите,
я профессора не видел.

Потом явилось Имение:
земля, сараи, сад, овраг.
— Кто вас хранил?
— Соня с Ваней.
— Для Серебрякова?
— Не так.

Доходы — да, ему посылали,
но я принадлежу Соне.
На мне пахали, сеяли, считали,
я помню руки, а не имя.

Вызвали Сестру. Не пришла.
Она давно лежала в прошлом.
Но в деле было: брат когда-то
уступил ей часть наследства.

— Это тоже для профессора?
Войницкий голову склонил:
— Нет. Это было для сестры.
Я просто... я её любил.

И в первой ведомости жизни
появилась новая строка:

НЕ ВСЁ БЫЛО О НЁМ.

Потом вошла усталая Соня.

— Вы с дядей работали?
— Да.
— Деньги отцу отправляли?
— Да.
— Значит, ваши дни ему принадлежали?

Она ответила не сразу:

— Деньги — возможно.
Дни — оставались здесь.

Комиссия перестала шелестеть.

Войницкий вспыхнул:
— Нет, не так!
Мы им дышали. Мы считали
его великим человеком.
В нём был наш смысл, наш высший знак.

Секретарь кивнул:

— Теперь точнее.
Вы перепутали две книги.

В одной:

КОМУ ПОКЛОНЯЛИСЬ.

В другой:

ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СДЕЛАЛИ.

И две ведомости впервые
не положили друг на друга.

---

III. Экспертиза величия

Вошёл Серебряков. Усталый.
Спросил, насколько всё затянется.
Поправил плед, пожаловался
на боли, климат и бессонницу.

— Иван Петрович говорит,
что вы разрушили ему жизнь.
— Я, право, не могу понять,
чего он требует теперь.

— Он почитал вас за великого.
— И что же? Разве я обязан
отвечать за каждый пьедестал,
который мне построил зритель?

Войницкий вскочил:

— Мы переводили по ночам!
Мы переписывали статьи!
Мы деньги слали! Я тобою жил!

Профессор тихо пожал плечами:

— Но я не просил
делать из меня учреждение.

И тут вопрос стал неприятней
обычной жалобы на кумира.

Если человек принимает жертву,
становится ли он должником?
Если пользуется её плодами —
возрастает ли его долг?

Если оказался посредственностью,
может ли посредственность потом
двигаться задним числом по жизни
и стирать уже построенный дом?

Вызвали Посредственность.

Она пришла без ореола,
без страшной маски, без позора,
обыкновенная настолько,
что это оскорбляло Ваню.

— Вы можете уничтожить прошлое?
— Нет.
— Сделать выплаченный долг невыплаченным?
— Нет.
— Разрушить сохранённое имение?
— Нет.
— Молодость вернуть?
— Тем более.

— Что же вы умеете?

Она ответила:

— Разрушить объяснение,
ради которого всё делали.

Комиссия записала:

РУХНУЛО ОБОСНОВАНИЕ.
СОБЫТИЯ НЕ РУХНУЛИ.

Войницкий рассмеялся зло:

— Прекрасно.
Значит, мне теперь гордиться,
что я четверть века честно
служил ничтожеству?

— Нет.

— Тогда чему?

— Тому, что одна потерянная вера
не должна получить ещё одно право:
забрать вместе с собой
всё ваше прошлое.

---

IV. Бюро несостоявшихся гениев

Войницкий потребовал возмещения:

— Если б не он, я мог бы стать
Шопенгауэром. Достоевским.
Я мог бы мыслить, создавать,
а не считать чужие деньги.

Дело отправили наверх —
в Бюро Несбывшихся Судеб.

Там очередь была огромна.

Один не стал великим скрипачом,
поскольку женился слишком рано.
Другой — учёным, потому что пил.
Третий — счастливым мужем из романа.

Четвёртый уверял, что без начальства
давно бы управлял страной.
Пятый хотел компенсацию за то,
что не родился сам собой.

— Ваши доказательства? — спросили Ваню.
— Какие ещё? Я знаю: мог.
— Представьте книги из другой жизни.
— Их нет.
— Исследования?
— Нет.

— Тогда свидетельство, что точно
без профессора вы стали бы великим.
— Вы издеваетесь?
— Нисколько.
Мы только вычисляем убыток.

Войницкий побледнел:

— Но я чувствую, что мог!

Секретарь ответил мягче:

— И это настоящее страдание.
Упущенная возможность — боль.
Но возможность и свершение
не составляют одного числа.

Самое жестокое в сожалении —
не знать, что именно пропало.

Ненаписанная книга может
быть шедевром.

А может — нет.

Несостоявшийся великий человек
не становится великим автоматически
только потому,
что прожил несчастливо.

— Так вы и другую жизнь
у меня отнимаете?

— Нет.

Мы лишь запрещаем
непрожитой жизни
свидетельствовать
в собственную пользу.

На выходе висело:

НЕПРОЖИТАЯ ЖИЗНЬ
ИМЕЕТ ПРАВО БОЛЕТЬ.

Ниже:

ОНА НЕ ИМЕЕТ ПРАВА
ВЫДАВАТЬ СЕБЕ ДИПЛОМ.

Войницкий прочёл дважды.

Во второй раз
не усмехнулся.

---

V. Свидетель без расписки из будущего

Пришёл Астров.

Усталый, пыльный,
с картами лесов,
с дорогой на сапогах,
с запахом спирта и дождя.

— Вы счастливы?
— Нет.
— Вас благодарят?
— Редко.
— Через сто лет вас вспомнят?
— Не знаю.

— Тогда зачем деревья?

Астров посмотрел на комиссию
как врач на странного больного:

— Потому что без них
будет хуже.

— Кому?

— Тем, кого не знаю.

— Они подписали
обязательство помнить вас?

— Нет.

— Потомки обещали
признать вас великим?

— Нет.

— Тогда труд бессмыслен?

Астров разложил карту.

Здесь лес ещё стоял.
Здесь вырубили.
Здесь мелеет речка.
Здесь посажены молодые деревья.

— Я не знаю, спасёт ли это мир.
Не знаю, вспомнят ли мою фамилию.
Но если берёза выросла —
она выросла.

Войницкий раздражённо сказал:

— Тебе легко. У тебя есть дело.

Астров ответил:

— У меня есть усталость.
Пациенты. Ошибки. Водка.
Чувства, которых почти не осталось.
Не делай из меня памятник.

Комиссия приготовилась написать:

АСТРОВ — ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ПРИМЕР.

Он зачеркнул:

— Никакой я не пример.

— Зачем же вас вызвали?

— Проверить одну ошибку.

— Какую?

— Будто труд становится настоящим
только тогда,
когда его получатель достоин.

Он показал на карту:

— Лес не знает, достоин ли я его сажать.
Будущий человек не обязан мне благодарностью.
Но дерево от этого
не перестаёт быть деревом.

За окном шумели ветви,
которые не читали
ни одной статьи профессора.

---

VI. Попытка удалить стороны из дела

Профессор собрал семью:

имение мало доходно,
его разумно продать;
деньги вложить в бумаги,
на разницу купить дачу.

— Продать? — переспросил Войницкий.

И вдруг его двадцать пять лет
получили адрес.

Вот долг, который он выплачивал.
Вот земля, которую он сохранял.
Вот хозяйство, которое пережило
его собственное восхищение профессором.

И теперь тот,
чьё величие исчезло,
предлагал превратить
сохранившийся результат в проценты.

Комиссия записала:

РАЗОЧАРОВАНИЕ
ПОЛУЧИЛО ИМУЩЕСТВЕННЫЙ АДРЕС.

Дальше всё произошло нелепо.

Револьвер.

Выстрел.

Мимо.

Ещё один.

Снова мимо.

Чиновник тихо заметил:

— Даже успешный выстрел
не вернул бы двадцать пять лет.

— Замолчите!

Позже появилась другая мысль:
если нельзя убрать должника,
можно убрать
того, кто предъявляет счёт.

Пропала баночка Астрова.

Соня подошла:

— Отдай.

— Зачем?

— Ты нам нужен.

— Для счетов?

— И для счетов.

Войницкий усмехнулся:

— Великолепное назначение человека.

Соня посмотрела прямо:

— А ты хотел,
чтобы тебя любили
только за что-нибудь великое?

Он замолчал.

Вернул баночку.

Комиссия записала:

ЖИЗНЬ НЕ ИСПРАВЛЯЕТСЯ
УДАЛЕНИЕМ УЧАСТНИКОВ
ИЗ ДЕЛА.

---

VII. Решение о двадцати пяти годах

Профессор уехал.

Примирились настолько,
насколько иногда
примирением называют
невозможность продолжать скандал.

Перед отъездом Войницкий сказал:

— Ты будешь получать всё,
как получал раньше.

Комиссия вскочила:

— Простите!

Двадцать пять лет объявлены пропавшими.
Кумир разрушен.
Два выстрела.
Морфий.
Отчаяние.

И итог:

ПЛАТЕЖИ ПРОДОЛЖИТЬ?

— Да.

— Тогда что изменилось?

Войницкий не ответил.

Уехали гости.

Марина вернула дому тишину.
Астров свернул карты.
Соня зажгла лампу:

— Дядя Ваня, счета запущены.

Он сел.

Тот же стол.
Та же бумага.
Та же рука.
То же перо.

— Пиши один счёт.
Я другой.

Комиссия спросила:

— Значит, всё опять по-старому?

— Нет, — сказала Соня.

— Но он делает то же самое.

— Да.

— Тогда какая разница?

Она посмотрела на дядю:

— Раньше он думал,
что работает потому,
что где-то существует
великий человек.

— А теперь?

— Теперь есть имение.
Есть счета.
Есть люди.
Есть сегодняшний вечер.

— Этого мало
для смысла жизни.

— Для всей жизни — может быть.
Для сегодняшнего счёта — достаточно.

Комиссия открыла последнюю ведомость:

КТО ВОЗМЕСТИТ
ПРОПАВШУЮ МОЛОДОСТЬ?

Серебряков уехал.
Имение платить не могло.
У Сони не было лишнего.
Будущее не отвечало.

Тогда Соня заговорила
о работе, долгих днях,
смерти и отдыхе.

Чиновник оживился:

— Прекрасно.
Значит, выплата — после смерти?

И открыл графу:

СРОК ВОЗМЕЩЕНИЯ: ПОСМЕРТНО.

Соня закрыла её рукой:

— Нет.

— Но вы обещали ему отдых.

— Я ничего не обещаю от имени вечности.

— Тогда где гарантия?

— Нет гарантии.

— На каком основании вы говорите?

Соня положила руку
на руки Войницкого:

— Потому что сегодня ночью
он должен остаться жив.

Чиновник медленно
убрал форму.

И её слова впервые
перестали быть
справкой о загробном мире.

Они стали тем, чем были сейчас:

рукой на чужих руках,
голосом рядом,
одним человеком,
который не дал исчезнуть другому.

Комиссия вынесла решение:

В ПРИЗНАНИИ
ДВАДЦАТИ ПЯТИ ЛЕТ
НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМИ — ОТКАЗАТЬ.

Не потому,
что они прожиты правильно.

Не потому,
что профессор был достоин.

Не потому,
что жертва была необходима.

А потому,
что ошибка в смысле
не умеет отменять
уже совершённое.

Отдельно признать:

Войницкий действительно
отдал слишком многое
чужому имени.

Он действительно
понял это слишком поздно.

Молодость действительно
не будет возвращена.

Но именно поэтому
прошлому запрещается
ещё одно полномочие:

ТРЕБОВАТЬ СЛЕДУЮЩУЮ ЖИЗНЬ
В КАЧЕСТВЕ ПЕНИ
ЗА ПЕРВУЮ.

Секретарь закрыл папку.

На обложке стояло:

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ
ПРОПАВШИХ ЛЕТ.

Он зачеркнул
одно слово.

Осталось:

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ.

Не оправданных.
Не возвращённых.
Не объявленных великими.

Прожитых.

За столом снова
скрипели перья.

Войницкий писал счёт
профессору Серебрякову.

Деньги, вероятно,
снова уйдут
по старому адресу.

Но вместе с ними
больше не отправят

доверенность

на право

объяснять,

зачем

Иван Петрович

жил.