Мир прозрения

Не персть и глина, смешанные с былью,
Не светлый дух, сошедший с облаков,
А ком земли, пропитанный всей пылью
И солью человечьих всех грехов.

Его не лепят бережные длани,
В нем нет небесной хрупкой красоты.
Он сам себя кует в слепом тумане
Из подвернувшейся ему руды.

Он строит дом, чтоб завтра сделать пеплом,
Он ищет свет, сгорая изнутри.
С его лица, изрытым грязью пеклом,
Ты в небо чистой истины смотри.

Он — быль. Он плоть от плоти чернозема,
Где в черноте сокрыт грядущий злак.
И в нем звенит незримая истома,
Когда он сам себе и друг, и враг.

Он не венец, не царь и не мессия,
А просто нерв натянутой струны.
Но в этой мгле простого бытия
Частицы первозданной тишины.

Он тянет нить сквозь ржавые иголки,
Сшивая плоть разорванных эпох.
И дни его — то яростны, то колки,
И каждый шаг — то выдох, то подвох.

Он ищет след в истоптанной полыни,
Где предок спал под мерный треск цикад.
В его душе, в ее живой пустыне,
Встает рассвет, не знающий преград.

Он строит храм из битого гранита,
Замешивая известь на крови.
Дорога им до нитки вся прошита,
Но храм стоит на вере и любви.

И пусть в глазах сквозит сквозняк столетий,
И горек хлеб, замешанный в пыли,
Он — быль, дитя борьбы и лихолетий,
Стерпевший всё, но всё ж сберёгший лик.

Он смотрит ввысь. И в черном небе стылом,
Сквозь сеть дождя и мертвенную жуть,
Он видит мир, не тронутый горнилом,
Где можно просто в тишину шагнуть.

И там, где боль становится ответом,
Где каждый нерв до срока истощен,
Он быль свою скрепляет новым светом,
Вдохнув в нее, всё то, с чем был рожден.