Сергей Поганкин. глава 63. крестины Семёна

Мальчик лицом пошёл в мать, Аннушку — это первой заметила всё та же Анфиса, внимательно вглядевшись в младенца:

— Глянь-ка, Яким, — сказала она. — Не в тебя, не в деда. В мать. Глаза её, нос её. Аннушкин сын.

Яким, счастливый, только кивал, соглашаясь со всем на свете. А Сергей Иванович, услышав это, усмехнулся в бороду и махнул рукой:

— Лишь бы живой и здоровый! — сказал он твёрдо. — А в кого лицом — дело десятое. Все мои сыновья в мать пошли, в Февронию, глаза её большие. А вот Марфуша моя — та в меня, копия. И ничего. Живём.

И действительно — маленькая Марфушенька, уже вовсю топавшая по двору, была вылитой копией отца: тот же упрямый подбородок, те же светлые, чуть прищуренные глаза, та же манера стоять, расставив ножки и уперев руки в бока. Сергей Иванович, глядя на неё, только посмеивался.

Имя нарекли по церковному закону — Семён. В роду Поганкиных Семёнов ещё не было, и это имя, светлое и простое, словно открывало новую страницу в их семейной летописи.

Крестины справили в Кремле, как и хотел  Сергей Иванович. Он сам настоял: не в приходской церкви, а в самом сердце Пскова, в древнем Троицком соборе — главном храме города, где крестились князья и где сама история, казалось, благословляла новорождённого. В ясный июньский день вся семья — Сергей с Февронией, Яким с Анной, Иванушка, Юрий, Марфушенька на руках у няньки, Марья, мать Анны, — поднялась по крутой каменной лестнице в Кром.

Крёстными выбрали не случайных людей. Кумом стал Фёдор, брат Анны, двадцати шести лет — мужчина серьёзный, степенный, уже твёрдо стоявший на ногах. Он был рад не меньше самих родителей: ещё бы, крестить племянника, первого сына сестры! А кумой — Марья, мать Анны и Фёдора: женщина добрая, богомольная, которая и сама была счастлива стать духовной матерью своему внуку. Так породнились ещё раз: Фёдор и Марья, родня Анны, взяли на себя заботу о духовном воспитании Семёна, а Поганкины приняли их в свою семью уже не просто как свойственников, а как людей, связанных с ними перед Богом.

Обряд шёл долго, истово. Семёна трижды погружали в купель, и он, к удивлению всех, не плакал — только кряхтел и таращил глазёнки. Фёдор держал крестника твёрдо, как и подобает мужчине, — уверенно, бережно, словно всю жизнь только и делал, что держал на руках младенцев. Марья вытирала мальчика чистым полотном и повязывала ему нательный крестик, и руки у неё дрожали от волнения. А когда священник возложил на Семёна руки и прочитал молитву, Сергей Иванович, стоявший поодаль, смахнул с лица что-то, чего там быть не должно было, и отвернулся к стене.

А Иванушка с Юрием  стояли рядом с матерью. Юрий держал её за руку и смотрел на всё происходящее широко раскрытыми глазами.
Когда Семёна окунали в купель, Юрий  всякий раз вздрагивал и крепче сжимал руку матери.

После крещения в доме Поганкиных был праздничный стол. Крестильный обед в те времена был делом нешуточным: на него собирали не только родню, но и близких соседей, и духовных лиц. Главным угощением считалась каша — крутая, гречневая или пшённая, которую варила сама повитуха и подавала гостям. Рядом с ней на столе стояли щи, лапша куриная, студень, запечённый окорок, яичница, пироги и непременно что-нибудь сладкое — пряники, фрукты в меду, чтобы жизнь новорождённого была «сладкой».

Во главе стола, на самом почётном месте — под образами, — сидели кум и кума, Фёдор и Марья. Фёдор, ещё не отошедший от пережитого в соборе, сидел прямой, как натянутая струна, и только изредка поглядывал на люльку, где спал его крестник. Марья, напротив, сияла и то и дело поправляла на Семёне одеяльце.

Первый тост подняли, как водится, за здоровье новорождённого. Сергей Иванович встал, поднял чарку и сказал громко, так, чтобы слышали все:

— За Семёна Якимовича! Чтоб рос крепким, чтоб ума набирался, чтоб деда пережил! Вспоить его, вскормить — и на коня посадить!

Гости зашумели, задвигались, застучали чарками. Яким сидел рядом с Анной и держал её за руку под столом. Анна, ещё бледная, но счастливая, улыбалась и не сводила глаз с люльки. Феврония хлопотала вокруг стола, но то и дело подходила к невестке и тихо спрашивала:

— Ты как, Аннушка? Не устала? Иди приляг, я послежу.

Анфиса, которую тоже посадили за стол — не как прислугу, а как почётную гостью, — сидела рядом с Марфушенькой и что-то ей рассказывала, а малышка слушала, открыв рот. Иванушка сидел рядом с матерью, гордый и важный, и, когда кто-то из гостей спрашивал его про племянника, отвечал степенно:

— Семён крепкий. Голосистый. В деда.

А сам дед, Сергей Поганкин, глядел на всю эту картину — на сыновей, на невестку, на внука, на жену свою Февронию, которая наконец-то была счастлива так, как не была, может, никогда, — и думал о том, что вот оно, то самое, ради чего стоит жить и торговать, и ездить в далёкий Дерпт, и терпеть лихих людей на дорогах. Вот оно. Внук. Семён Якимович. Продолжение рода.