Сергей Поганкин. глава 62. Советы повитухи Анфисы

Аннушка на этот раз оправилась удивительно быстро. Уже на третий день она сама села в постели, а к концу недели, бледная, но с ясными глазами, тихо попросила:

— Матушка, дай мне его. Я сама.

И Феврония, поколебавшись, вложила в её руки тёплый, тяжёлый свёрток. Малыш был на диво крепким и здоровым — не синеватый, не хилый, а розовый, с крепкими ножками и цепкой хваткой. Он брал грудь жадно, спал спокойно, и только когда просыпался, весь двор снова оглашался его богатырским баском. Анфиса, повитуха, ещё несколько дней не уходила из дома: то поила Анну травяными отварами, то «правила» ей живот, то учила молодую мать, как пеленать потуже, как держать, как купать в первый месяц.

Тётка Анфиса, собирая свои нехитрые пожитки, задержалась в доме Поганкиных дольше обычного. Перед уходом она усадила Анну на лавку и, глядя ей прямо в глаза, заговорила тихо, но твёрдо — так, как умеют только повитухи, повидавшие на своём веку сотни родов и знающие цену каждому совету.

— Перво-наперво, Аннушка, — начала Анфиса, — купать его будешь в бане, как и меня бабка моя учила, и её — её бабка. Баня — место чистое, от всякой порчи закрытое. Первое купание — самое важное. В воду добавляй череду — от кожных болезней, да соль — чтоб косточки тверже были. И ещё… — она хитро прищурилась, — брось в воду серебряную монетку. Серебро кожу чистой сделает, а дитяти — достаток на всю жизнь. Монетку ту я, по обычаю, себе заберу, за труды мои, — усмехнулась она, — да ты не жадничай. Это не плата, это оберег.

— И ещё, — продолжала Анфиса, понизив голос. — Пока не окрещён — в воду капай воск с зажжённой свечи. Крест ещё не на нём, так пусть хоть воск от беды защитит. А после крещения уже можно и святой воды добавить, да только капельку.

Она рассказала, что купать младенца надо раз-два в неделю в первый месяц, а потом — пореже, и что в бане, пока ребёнок маленький, его не просто моют, а слегка парят веником — берёзовым, мягким, приговаривая ласковые слова. От этого и кожа чище, и растёт он лучше.

— Пеленай его, Аннушка, не жалей, — наставляла повитуха. — Холщовой лентой, длинной, в полторы сажени, чтобы ручки-ножки не раскидывал да себя не будил. Пока мал — пеленай, а как начнёт переворачиваться, глядишь, и сам захочет воли. До полугода точно пеленай, а там — как пойдёт.

Она показала, как правильно класть младенца в зыбку, которую Сергей Иванович велел повесить на самом видном месте, и напомнила:

— Сенцо в зыбке меняй через день, а то и дважды на дню, — строго сказала она. — И смотри, чтобы старшие — Иванушка твой да Марфуша — не качали пустую зыбку. Нельзя. Ребёнок спать не будет.


О кормлении Анфиса говорила с особой твёрдостью:

— В лечебниках наших, что учёные люди пишут, сказано: «всего лучше и здоровее дитяти, коли прямая мать своим молоком из грудей кормит». Никакая кормилица твоему сыну не нужна, слышишь? Ты — мать. Ты и корми.

Она объяснила, что кормить надо по требованию, не по часам — дитя само знает, когда ему есть. А чтобы молока было больше, советовала есть творог, тмин, анис, мёд — они «молоко множат». И пить побольше тёплого, и грудь держать в тепле.

— А долго ли кормить? — переспросила она на вопрос Анны. — В купеческих да дворянских семьях по-разному бывает. Иные до года-полутора кормят, а иные и дольше. Есть обычай — два Великих поста да один Рождественский продержать дитя на груди, а там, глядишь, и лето придёт. Летом отнимать не спеши — лето само по себе опасное время, детки от живота болеют. Так что корми, пока молоко есть да пока сам не отвыкнет. Года два, а то и больше — не грех. Вон, в старину говорили — «сорок сороков», а это, считай, четыре года с лишним. Да только ты не пугайся. Смотри по себе да по нему. Как пойдёт — так и ладно.

Анфиса поднялась, перекрестила Анну и спящего Семёна, который сопел в зыбке, и направилась к двери. На пороге обернулась:

— Ты, Аннушка, не бойся. Мать ты добрая, дитя у тебя крепкое, а с Божьей помощью да с бабкиными советами — вырастишь. А коли что — я тут недалече. Приду, как позовёшь.

И, запахнув поплотнее платок, вышла во двор, где её уже ждала телега, чтобы везти обратно — до следующего раза, до следующего ребёнка, до новой жизни, которую она, тётка Анфиса, помогала приводить в этот мир.

Сергей Иванович, глядя на всё это, подошёл к Анфисе перед её уходом и молча вложил ей в руку тяжёлый кошель. Не считая, не торгуясь.

— Это тебе, — сказал он глухо. — За всё. За то, что ты с моей Февронией была. И за Аннушку. И за то, что внука мне выходила.

Анфиса приняла кошель без поклона,  с достоинством. Взвесила на ладони и спрятала за пазуху.

— Не за  чем, Сергей Иванович, — ответила она просто. — Дело моё такое. А коли Бог даст, и ещё приду. Дай-то бог.

— Дай бог, — эхом отозвался Поганкин и перекрестился.