Дед Авдей и музыкальный пруд

 Приехал я к деду в среду, как обычно, первой электричкой. Сумка тяжёлая: городской хлеб, колбаса, чай, кулёк рафинаду (дед цельнокусковой любит, чтоб не колоть, а откусывать), маленький приёмник, чтоб не скучал, да свежие газеты, ещё пахнущие типографской краской.
Лето стояло. Окно в избе настежь, на подоконнике дымчатая кошка грела на солнце белую грудку, на плитке шипел чайник. Дед сидел на лавке, в рубахе навыпуск, борода белая, как первый снег, и слушал, как я выкладываю городские новости: что почём, кто женился, где мост ремонтируют. Кивал, отхлёбывал чай вприкуску и молчал.
— Это у вас тама, — сказал он наконец. — А у нас тута, внучок, на прошлой неделе такоё было…
И прищурился хитро, как умеет только он.
— Не веришь, дак не слухай. Мне выдумывать некогда, я человек деловой. Хошь верь, хошь проверь, а  свидетелем всего был, вот те крест.
Я, конечно, сел поудобнее и стал слушать.
— Иду я, значит,- начал свой сказ дед Авдей, - вечером с обходу, через греблю, вдоль пруда. Туман ложится, небо розовеет, тишина, ушам больно. И гли-ко: стоит на воде журавль. Не журавль даже, а барин! На голове парик, как у судьи в кине, на шее кружева, ровно у попадьи на Пасху, камзол цвету старой меди, будто самовар начистили. Стоит, ногу поджал, а вокруг яво лягух ораве несчитано. Сидят рядком, не абы как, а по росту: слева пузатые, как бочонки, справа махонькие, красные, с клюковку. А ён вдоль ряду ходит да клювом то одну тронет, то другую. Тронутая как отзовётся: "ква-а-а", "квэ-э", "трень"! Ён ей кивнёт: верно, мол, а ты, голубушка, повыше возьми. Инструменту никакого нету, одне лягухи, а гудёт, как орган в городе. Репетиция, стал быть.
— Дед, а может, показалось? А? В тумане-то чего не померещится. — не удержался я.
— Могёт, и показалось, — согласился ён спокойно. — Я ж говорю, не веришь, не слухай. Ты слухай дальше,и не перебивай, а то с мысли собьюсь, а это нам вовсе ни к чему.
 Значится, из камышов тута вылезат процессия: кувшинка вроде плота, жуки-плавунцы впряглись, тянут, пыхтят, как бурлаки. А на кувшинке крыса. Речная. И така нарядная! Парик, платье пурпурно, юбка колоколом, шире кувшинки, на шее росинки навроде жемчугу, а в лапке веер из стрекозьего крыла. Певица оперная, хошь в городе показывай. Приплыла, приосанилась, ноту взяла, у меня в ухе ажно зазвенело! Журавль ей крылом водит, лягухи подтягивают. А тут ён вдруг крыло подымат: "Довольно, грит, берегите голос. Завтра главное". Я токо крякнул да к хате. Всю ночь на лавке вертелся. Любопытство, грех сказать, а утерпеть не могу.
 Перед зарёй встал, ящик с инструментом сгрёб. Зачем, сам не знаю, по привычке: куды ж я без ящика-то? Самокрутку скрутил, лапти обул и на греблю. Туман хоть ложкой хлебай. Схоронился я за ракитой, стою, дыхнуть боюсь. Небо порозовело, и сел на берег он, барин. Крылья широкие, туман рассекат. Парик поправил, манжеты одёрнул. А у воды на корягах, гляжу, ларь стоит: дубовый, лаковый, резной. Клавикорды не клавикорды, гусли не гусли. Квавесин, как опосля понял. Крышку поднял барин, а клавиш-то и нету! Одни подушечки мшистые.
— Дед, а откуда ты название знаешь?
— Дак сам и сказал он, как сел. "Начнём, грит, утреннее арпеджио на Квавесине". Я и запомнил. Память-то у меня ишшо крепкая, на што не надо.
Щёлкнул клювом, палочкой по крышке: тук-тук-тук. Тут из-под листьев, из осоки, с камней как хлынут лягухи! Плывут, скачут, шлёпают, а без толкотни, строго. Зелёные налево, красные направо, на подушечки рассаживаются. Раздулись, глаза выпучили, на барина глядят. Ён на стульчик плетёный сел, палочку подымат, дожидатся первого лучика, и поехал! Не нажимат, понимашь, а касатся. Той по макушке, энтой по макушке, а палочка порхат, как колибри над цветком. "Ква!" — зелёная. «Кви!» — красная. И льётся эдакая музыка, будто сто дубов шепчутся, а промеж ими роса звенит.
— Это скорее всего Бах был, — сказал я.
— Бах так бах, — согласился дед. — Хоть бабах. Баско играт, не жалуюсь. Тут я себя за руку ущипнул. Больно. На самокрутку глянул: махорка крепкая, да не до такой же степени. Лягуху одну, што рядом на коряге сидела, шёпотом спросил: "Ты мне, часом, не мерещишься?" А она мне: "Ква". Значит, не мерещится. И тут она опять, певица значица. Причалила как намедни, на берег сошла, веером обмахнулась да барину в лоб прям: "Бах, мол, с утра приземлённо, душа страсти просит". Царицу ночи ей подавай! Ты не поверишь, внучок, барин аж побледнел. Паричок на лоб сдвинул, задумался, на красных лягух глянул: потянут ли? Те надулись, как ягоды. Взмахнул ён палочкой, а она уж не палочка, пятно одно. Красные заходются: «кви-кви-кви-кви», как градины по крыше. А она запела.
— Царица ночи это уже из Моцарта, — подсказал я.
— Ну, Моцарт значица и был, раз ты так кажешь — кивнул дед. — Запела прима, и туман как будто оторопел, с берега отпрянул, ивы шелестеть забыли, ветер дыхнуть боялся. Высоко-высоко, где и птице не долететь. Я за ракитой стою, а у самого мурашки по бороде бегают. Допела, тишина, а опосля как грянет! Караси в париках плавниками хлопают, круги по пруду. Дятел на дубу дробь бьёт, щепки, как конфетти. А она кланятся, и вдруг поворотилась ко мне! Прямо к раките! В тумане меня учуяла, понимашь! Присела, веером махнула. Мне! Я, дурень старый, фуражку сдёрнул да к груди прижал. Стою с фуражкой, ксам не знаю делать што, а она в туман, уплыла просто.
 Опосля воробьи слетели, трое. В кафтанчиках голубых, парики белые. Двое со скрипочками из ореховой скорлупы, а третий бас волокёт, здоровущий, гудёт, пока тащит. Слух то у меня крепок ишшо, но мож не разобрал чево, но казали што Ивальди сыграли какова -то, "Шторм". Погуторили так они  с барином да и как вжарили ажно парики подскакивать начали, а за  смычками и вовсе не углядишь. И вдруг «тр-р-рынь!»: струна лопнула, у перваго, в спираль закрутилась. Я вперёд подался: бечь, чинить! А ён и глазом не моргнул. Перехватил скрипочку и на двух струнах как заиграт! Пуще прежнева, двойными нотами, будто за яво эльфы каки лесные пилят. Щука в чепце из воды выглянула, аж рот раскрыла да зубами от удовольства прищёлкнула.
А тады и Сом явил себя всей чесной кампании. Хлопали воробьям, ажно дно дрогнуло. Из ямы под корягой всплыл ён, Дедушка, на меня чем то схож. Такой же старый, как я, мхом оброс, усы до дна. Окуляры достал, запотевшие, на нос насадил, флейту из кармана вынул. Кармана-то я не видал, а ён там был. Тростниковую, простенькую. Почмокал губами, жабры раздул и как даст! «Как будто шмель недовольный зажужжал. Пальцы-плавники бегают, не углядишь. Налетело всяко-разных шмелей, пчёл, трутней со всех лугов. Камыши гнутся, калина чёрно-жёлтая. Один шмель мне на бороду сел.
— И что ты?
— Замер. Самокрутку-то, ясно дело, давно затушил: на тонкий слух махорка не годится. Сунул окурок в карман. Карман потом дымился, как тот самовар да я и не заметил сразу-то.  А мёд тем часом с пчёл капат, в траву, янтарный. Муравьи подхватывают, цепочкой тащат. Я токо слюну сглотнул: хлеб с мёдом я уважаю, а тут пропадат добро.
 Потом почуял: земля гудёт, мягонько, как от кошки на печи. Значится, будто поёт из под неё хтой то. А это Королева муравьина была. Мне муравьи опосля порассказали.
 Дед покосился на меня: не смеюсь ли. Я не смеялся. Хотя трудно было. Но не хотел деда расстраивать-то.
— И тут Сом на меня глянул. Сквозь туман, сквозь ракиту. Старик на старика. Окуляры ён поправил, я фуражку приподнял. Всё поняли, слов не надо. Мастер мастера видит издаля. Кивнул мне коротко да и нырнул обратно.
 К полудню отыграли, разошлись кто куды. Лопухами Квавесин накрыли, как скатертью. Тут я из-за ракиты вылез. Денег они, ясно дело, не берут, да и откудова у них деньги? Дак я чем богат. Бабка Агафья семечек мне намедни полный карман насыпала: высыпал на пенёк воробьям, пущай клюют после трудов. А кусочек сахару цельнокускового на камень у воды положил, Сому. На другой день нету.
Тут то мой  ящик ме ипригодилси, внучок,  не зря брал. Подошёл к Квавесину, крышку приподнял, а петли-то ржавые, жалобные. Я ж слыхал, как скрипнули, когда барин садился. Достал маслёнку, капнул туды, капнул сюды. Крышка пошла, как по маслу, дак оно и есть масло. Стульчик плетёный шатался, клин забил. В. А в траве вона чо нашёл…
Он полез в карман рубахи и достал колечко: тонкую проволочку, закрученную спиралью.
— Струна. Воробьиная. Ты, внучок, в город заберёшь, в газету напишешь.
Я повертел её в пальцах. Обычная струна. Могла быть и от гитары.
— Дед, а это не от балалайки?
— Штож, могёт, и от балалайки, — невозмутимо согласился он. — Я ж не спорю.
— А потом? Что потом было то? - не вытерпел уже я
— А, што потом? Как уходил, обернулся да пруду, как положено: "Играйте, хозяева, я токо послушаю". А водоём знай своё: "ква-ква, тррр, шшух-шшух". Токо теперь, внучок, я яво иначе слышу. Это ж не кваканье, это они настраиваются.
Он допил чай и вдруг спохватился:
— Слышь-ко, а семечек ты мне не привёз? У меня должок образовался.
— Привёз. Целый кулёк, жареных.
 ... Вечером я лежал на лавке, а дед храпел на печи, улыбаясь в бороду. Я крутил регулятор  приёмника, ловил городские станции сквозь шорохи и треск. Вдруг из шума вынырнул женский голос, высоко-высоко, чистый, как капля росы. Просто трансляция какая-нибудь, наверное. Кошка подняла голову и насторожила уши.
А когда голос пропал, с окна, издалека, от пруда, донеслось тоненькое "кви-кви-кви" и басовитое "ква". Не вразнобой, а ступеньками, снизу вверх.

"Лягушки, — сказал я себе. — Обыкновенные лягушки".

Кошка повела ухом и снова положила голову на лапы. А я ещё долго не мог уснуть.

http://stihi.ru/2026/02/18/9419 Музыкальный пруд