Старик, рыбка, море и всякое

****


Старик со старухой, откушав азу,
пустились в грозу в оловянном тазу,
вдоль берега, что золотится от роз
прекрасного чайного цвета.
В тазу неудобно, мешают борта,
(терпение преодолеет состав
подстав, да и суть - не об этом).

Им цель путешествия крайне важна,
поскольку повсюду алеет весна,
и дети весны зеленеют.
Янтарными штольнями берег изрыт,
и дух шашлычков над заливом парит,
и флаги над вышками реют.

Меж Сциллой с Харибдою их пронесло,
поскольку уменье работать веслом
рыбацкой смекалкою им помогло,
и опытом прежних лишений.
Но дальше - открытое море кругом,
и ветер солёный изогнут дугой,
о чём написал бы Есенин.

Они кличут рыбку, но рыбка молчит.
Блестит горизонт, как блестит антрацит
в полуденном солнца зените.
Беспочвенность моря довлеет извне,
акулий плавник в одинокой волне -
забытой в игольнице нитью.

Акула брезгливо посмотрит на таз
и скажет: "Ферштеен, ви портить видас!!"
и скорчит противную морду.
Мол, взяли тут моду не ту, что вчера,
когда Афродита садилась играть -
с прекрасною попою - в воду.

А эти лимитчики, маму их ешь,
куда и зачем, за какой молят грех,
и таз уже дал упредительный крен,
но жрать это всё - не по чину.
Акула уходит к атоллу рывком,
и мелкие крабы бегут косяком,
завидев для страха причину.

Мечта столбовая осталась мечтой,
от счастья отторгнута лишь запятой,
где парус вдали одинокий.
И вытащат старцы свой таз на песок,
где плот Робинзона из крепких досок
грустит по реке Ориноко.

Им скажет "Привет!" лейтенант Отто Шмидт,
что в кресле плетёном под пальмою сник,
смеясь над бессильем таможен
морской и небесной содрать шкуры три
со всех этих наших земных попурри,
где каждый плывёт, так как может.

А рыбка с улыбкой на влажных устах
оставит в кафе за коньяк лишь полста:
маржу - за желанье списали!
И бармен, прикинув - порыв не беда! -,
идёт капитанить туда, где вода
ждёт Грея с его парусами.