Старуха-яд

Ей телефон — и храм, и эшафот.
С утра она на вахте, у ворот
Чужих секретов. Трубку поднеся
К сухому уху, шепчет, не спеша:
«Алло, Галин? Ты сядь, не упади.
Я про Ларису шепоток в груди...
Она при муже так тебя честит,
А за глаза — змеёй к тебе скользит».

И тут же, пальцем ткнув в другой набор:
«Ларис, привет. Какой у нас позор!
Вчера Галина, верь или не верь,
Тебе в вино подсыпала... проверь!»
И так весь день. По кругу. В сотый раз.
Она плетёт невидимый каркас
Из липкой лжи, из выдуманных драм,
Чтоб жизнь вокруг не превратилась в хлам.

Вся жизнь её — вот этот мутный звон.
Летят года, и со всех сторон
Сестер, племянниц, школьных тех подруг
Она опутывает в тесный круг.
Она сама — придуманная боль,
Себе назначенная в драме соль.
Она придумывает, кто кому и с кем,
Запутываясь в лжи своих придуманных тем.

И жизнь прошла. Остался мутный след
Из тех интриг, в которых правды нет.
Она сидит, сутула и пуста,
А в трубке — оголённые провода.

Неудивительно, что в доме — тишина.
Что сын не дружит. Что сидит одна
Старуха-яд. А как любить ядро,
Что изнутри прогнило и смердит?
Ведь любят свет, и руки, и тепло,
А от неё могилой веет, и знобит.
Она — не мать, не тётя, не сестра,
Она — злой концентрат из тухлого нутра,
Где вместо сердца — ком гнилой земли.
И все, кого когда-то жгла, ушли.

Она сама — свой собственный конвой,
Навеки заперта с самой собой.