Проза о строках Комментарии к жизни

Вырываются обычно из кругов, а перед нами казалось бы только полукруг харкающихся автоматов и ракетных установок. Можно же обернуться. Но сзади такая скукотища, что луже уж в могилу окопа, да и вообще нынешняя эпоха с её геополитикой не располагает к свободным геометрическим перемещениям.

Чем меньше текст похож на стих - тем сложнее его писать, причём сложнее по экспоненте. Поэтому Кляксы я писал два часа, Офелию два месяца, а текст, в котором я из реальности являюсь лирическим героем не допишу никогда.

Я отдыхал на море. Незаметно ушмыгнул от своей компании и пошёл по шумной набережной один. Вдруг у меня появилась острая необходимость донести до своего читателя новый стих. Я залез на белый деревянный помосток, на котором располагались ледяные душевые для уходящих с пляжа и начал оттуда орать во всё горло экспромт. Вышло неплохо, хоть я и никак не могу вспомнить ни слова оттуда. Точно помню форму и немножко суть. Стихотворение было про цвета. Способ рифмовки в длинном двухмерном пространстве, если хронологически проводить черту от слова к слову, образовывали две пентаграммы. Матов в нём безусловно было ****ец, так что я едва успел дорисовать последнюю линию, как меня тут же начали вязать менты.

Каждый смысл, который я пытался себе навязать - просто винные пробки, воткнутые в глаза. Некомфортно и не очень-то эффективно - выпадают.

Меня не отпускала идея войти в число признанных поэтов, но понял я это очень-очень много времени спустя, когда читать для публики стало затруднительно из-за жидкости в лёгких и повыпавших зубов.

Да, я молодой и мне пошло писать
про то, что когда-то умру.
Растрескались губы на русском ветру
и кровь долетает в глаза.
Мысль об избавлении тихо молчит.
Какие сердца и какие мечи -
тут надо ремонт и посуду б домыть,
и желательно бы не топтать кирзачи.

Однажды в разговоре я осмыслял религию и постигал нигилизм, а меня услышали о моей работе на стекольном.

Я всё время был рядом с этим. Что-то витало вокруг. Кто-то из-за спины касался ладонями моих щёк и отворачивал ненавязчивым нажатием мою голову от самого главного в самый последний момент. Предэякулят совершенства. Всегда почти. По крайней мере сейчас мне хочется верить, что почти.

Уверто’к - близкое, родное. Так я понимал это раньше. Мне было стыдно использовать слова, которые могли бы донести смысл. Я боялся понимания. Поэтому появилось уверток. Сейчас я считаю это детством. Уверток стало моим детством, которое тоже вплетено в огромную коннотацию. Смысловая паутина потихоньку рушится, разваливается, я теряю очень важные куски. Я слишком поздно узнал, что на самом деле всем сердцем хочу быть услышанным. И писал я мало. Был молодой и каждое слово было моим, даже то, которого я стеснялся. Ну а сейчас уже чего уж. Даже при желании не смог бы собрать всё воедино. Картина была. Правда. Она была прекрасной. Но что уж теперь.

Уверток стекло под землю
и смысл неясен в свете звезды.
Я правда тебе не верю!
Пожалуйста, не уходи.

Разговоры со своей молодой душой из прошлого до слёз умилительны, но так же ужасающи. Больно, больно от пустоты и невозможности любить просто.

Солнце моё, мой безгрешный малыш, я многое упустил. Возбуждает и соблазняет учение Будды, но упрямый дед не станет меняться. В который раз уже слишком поздно. Шансы были дадены, шансов больше нет. Надеюсь сегодня ты крепенько спишь.

Бывает, приходят беды. Но на самом деле, чтобы беды ушли, нужно только, чтобы шло время. А это никогда не было проблемой. Проблема - его ход замедлить.

Всем, кому за 40, известна эта проблема - аденома простоты’. Мерзкая болячка и отлечиться от неё трудно. Вот и рождается так много букв.

Ночь пылала точно пламя
в двух нетлеющих углях.
Ты сжимал ладонью камень,
ты хотел найти врага.

Когда становилось ясно, что на районе меня ищут ребята, имеющие ко мне вопросы, я никогда не мог отсидеться спокойно пару дней, продумав линию поведения и дав ребятам поостыть и порастерять свои камни. А ведь такие мувы даже поощрялись пацанским кино. Я шёл напрямик по пятницам через единственный кругляк на районе. Зря. Поза да и только. Ноги-то тряслись.

Когда умер Паша Техник, я около 20 часов просидел над текстом-подражанием. На выхлопе - две строчки, которые стыдно показать: «на страницы дастаевскава насрала сука бля» и «мошонка зарастает полыньёй». Рад, что эти строчки хотя бы сюда. Покойся с миром.

Зашёл разговор о науке;
мы были тогда в каморке.
Вокруг огрубелые руки,
вокруг была обстановка
по типу завода.
Завод это впрочем и был.
Херовая погода,
русский рабочий быт.

Всё тогда и было. Я думал, как побыстрее свалить бы, а оказалось, что на самом деле всё было. Вычёркиваю «заставляет задуматься». Что такое мой опыт, чтобы заставить?

Существование антонимов предопределяет пустоту, способную разрушить дихотомию «форма-содержание».

Перечитываю Ведьмака. Уже раз третий наверное. Люблю.

На зеркале невидимая надпись пальцем. По иронии проявляется она только когда я часами лежу в ванной, истязая себя кипятком и мыслями. «Мой буся счастлив помоту что прочитал». И сердечко. Странно, что надпись не стёрлась, хотя прошло сколько? Полвека? Полвека поэзии об утрате.

Вода спустилась обняться. Из-за тумана свет фонарей заставляет весь воздух внутри чаши стадиона вибрировать какой-то таинственной, нездешней силой. Источники есть везде. Я верю, существуют места и моменты во всём континууме, которые могли бы позволить сотворить практически что угодно. И я давно знал, что однажды я наткнусь на эту точку в бытии. И я знал, чего пожелаю. Хоть ожидание и ошершавило мои руки, заставило сгорбиться и заволноваться, а точно ли оно случится. Но слава богу - вот. Лучик увертока метко стреляет в мой заждавшийся хрусталик сквозь искрящуюся бесконечность. Я возвращаюсь домой.

Я верю, сегодня я верю!
я верю, реальность свернётся!
Сейчас ещё круг наверну -
и жизнь сразу вспять обернётся.
И детство опять повторится.
И свежие гладкие лица
у близких омоются горем.
Но я буду счастлив всегда!
А целая жизнь на повторе -
задуматься - вот это да!
Кот, шмыгай с колен - улыбаюсь.
Тёплый октябрь, домой возвращаюсь.