Налётчик во фраке

В зябком мареве меркнет испуганный Питер,
Фонари захлебнулись в бензиновом дыме.
Вы у нэпманов в списки доходы впишите,
А Лёнька во фраке сотрёт это имя.

Он ворует красиво, галантно и гордо,
Но за маской сквозит выжженная пустыня:
«Не судите меня за разбойные морды,
Я матросской душой не торгую отныне!»

На допросах в ЧК, где глухие подвалы,
Пантелеев смеётся в лицо искушённым врагам:
«Граждане судьи, к чему балаган?
Всё равно я сбегу - обещал уж, друзьям!»

И взломав монолит легендарных «Крестов»,
Он уходит сквозь мглу по верёвочным звеньям.
А в ушах — гул трактиров и выстрелы слов,
Шальная тоска и Есенина слог.

Но фартовую душу согрела ладонь —
В нищете из трактира, где серость сквозила,
Лёля Линчевская, как тонкий огонь,
Своего благородного вора любила.

Он швырял ей к ногам золотой урожай,
«Для тебя, моя Лёля, весь мир наизнанку!»
Но любовь налётчика — шаг через край,
Где чекисты ведут роковую огранку.

И финал предрешён в ледяной тишине,
На Можайской, у двери, колышется мрак.
Вспышка пули Бусько на холодной стене
Прерывает фартовый и дерзкий шаг.

И в витрине у морга, где толпы зевак
Изучали застывший, простреленный гений,
Словно эхо бандитских безумных атак
Завещание бьётся для всех поколений:

«Жизнь — копейка, коль в кармане чести ни гроша,
Фарта нет там, где кровью испачкан рассвет».
И глядит из стекла, никогда не дыша,
Голова, у которой и имени нет.