За что она меня ненавидит?

За что она меня ненавидит?

Как же мы все ошибаемся!

Живём с убеждением, что мы хорошие, добрые, нас не в чем упрекнуть, ведь мы никому ничего плохого не сделали, напротив, стараемся всем угодить, выслушать и помочь по мере сил и потому полагаем, что все остальные тоже видят нас такими, и, в свою очередь, будут относиться к нам с той же симпатией и приязнью, что и мы к ним. Разве это не логично? Порядочный, отзывчивый, человек судит по себе и всем приписывает свои черты, даже чужим и незнакомым.

Впрочем, гадкий и низкий поступает также, только он во всех видит собственные мерзкие свойства, потому что проецирует, перекидывает их на других, чтобы всегда оставаться в собственных глазах правильным и хорошим, я – прав, а они виноваты перед мной и должны за это ответить! Но в глубине души он точно знает, что правильный и хороший – это тот, другой и люто его за это ненавидит – да как он смеет быть лучше меня, да я его в порошок сотру, да я покажу, что сильнее! И никакие доказательства его вины не нужны, он виноват уж тем, что… просто попался на моём пути, что он всего лишь существует, вот такой, с наивным взглядом и ожиданием доброты и благожелательности от всех людей и от мира, а это бесит, потому что получается, что я ему что-то должен, а я никому ничего не должен! Это мир мне должен и все остальные в нём – мне, а не ему!

А человек с наивными глазами ничегошеньки об этом не знает, потому что ещё мал и его убедили, что его вера в гармонию мира — это правильный взгляд на жизнь. И даже вырастая, он продолжает сохранять это мировоззрение, ведь оно так соответствует его внутренним установкам, так близко его сознанию, его мироощущению.

Как много нас таких, наивных. Даже получая довольно болезненные удары, мы упорно продолжаем держаться своей позиции: мир устроен правильно, а то, что некоторые люди ведут себя порою плохо, это просто случайность, должно быть они устали, обижены, заблуждаются или виновато плохое воспитание, но это не фатально, всё можно исправить, им только надо объяснить их ошибку, их можно перевоспитать и научить, и тогда они точно станут вести себя хорошо, ведь все мы люди! А люди – все до единого порядочные и всегда могут договориться друг с другом, просто иногда они могут сорваться и в гневе сказать резкое слово, совершить плохой поступок, даже ударить. Но потом они непременно пожалеют об этом и раскаются, мы же всегда сожалеем о своих ошибках, ругаем себя за них, правда? Мы уверены, что все люди в глубине души хорошие и совестливые, и все относятся к нам без предвзятости, точно так же как мы к ним.
 
Но вдруг, однажды внезапный случай больно ударяет нас под дых, переворачивая сознание и раня нашу трепетную душу, где гнездилось это наивное убеждение, раскалывая его вдребезги и ввергая нас в великое недоумение – как же так? Нет, это какой-то абсурд, этого не может быть, такого не должно быть – это неправильно! За что с нами так? Мы этого не заслужили!

Жестокий удар, пусть даже не физический, а моральный (а иногда их сочетание), потрясает наше сознание, выбивает опору из-под ног, вызывает потерю ориентации и вонзает жалящую зазубренную занозу в сердце, которую уже невозможно выдернуть, приходится жить с нею дальше, подавляя ноющую боль и продолжая пребывать в смятении – почему? За что он/ она/ они меня так ненавидят? Ведь у ненависти должны быть реальные, объективные причины? Непременно должна присутствовать твоя вина! А если ты ничего плохого другому не делала и не чувствуешь своей вины, ты даже о существовании этого человека до сих пор не знала, но тебя всё равно люто возненавидели, то… что это? Это же алогично, странно, это абсурд какой-то! Разве так бывает?

Бывает. К сожалению.

Спустя пять лет мамина мечта наконец-то исполнилась, её очередь на получение квартиры, всё это время с маниакальным упорством упирающаяся и спотыкающаяся, хитро извивающаяся и безразмерно растягивающаяся, всё же доползла и до неё, государственная помощь соизволила-таки облагодетельствовать бесприютную мать-одиночку, хоть и запоздало, но ведь лучше поздно, чем никогда, особенно в подобном случае.

Радости мамочки не было предела – Господи, ты услышал мои молитвы! Да неужто я сподобилась такого счастья? Шикарная, пусть и маленькая, однушка в центре с газовой колонкой и даже с небольшой белоснежной ванной, что по тем далёким временам шестидесятых было совсем уж запредельной роскошью для районного городка. Да, не новая, прежние жильцы съехали в другую, однако – квартира! Своя! Отдельная! С центральным отоплением! Водой из крана! С газовой плитой! Подобного великолепия она не смела вообразить себе даже в самых своих розовых мечтах.

Мама смотрела на гудящий в старой печке огонь, подправляла чёрной погнутой кочергой отсыревшие, и оттого едко дымящие, поленья, отворачиваясь от выстреливающих в лицо жгучих искр, и предавалась сладким грёзам – ну уж теперь она заживёт как царица! Не придётся больше пилить брёвна со слезами на глазах, забитых колючими опилками; никакой тебе колки дров, уставшие руки, ноющая спина, дрожащие ноги и подспудный страх отрубить себе пальцы забудутся как страшный сон; ни тебе липкой сажи, оседающей на всё вокруг, которую попробуй ототри; ни едкого дыма, забивающего горло и разъедающего лёгкие; исчезнет боязнь угореть, если не вовремя закрыла заслонку у печи, а не угадала, так терпи головную боль, пока не выветрится ядовитый угар; никаких изнурительных физупражнений у водяного качка в холодном сарае, зимой вода замерзала, раз двести покланяешься до земли, отжимая и поднимая длинную железную ручку, сто потов сойдёт, руки, ноги, спина поотнимаются пока из загнутого клювика на стойке брызнет вожделенный фонтанчик, но и тогда не зевай, вода ведь и назад утянуться может, так что не расслабляйся, продолжай надсаживаться, наддавай жару! А в квартире-то – беленькую ручку отвернул, и вода сама течёт из крана, лепота. А ещё там настоящий тёплый туалет имеется, а это значит – никакой тебе простуды, проклятого цистита, отмороженных яичников и воспаления матки после посещения студёного нужника во дворе!

А самое главное – свобода! Долгожданная независимость! О, это величайшая награда за все унижения, выпавшие на её долю! Отныне не придётся дрожать у порога обруганной, а то и побитой собачонкой, боясь, что тебя сейчас вышвырнут на мороз вместе с «твоим отродьем». А куда ей тогда деваться с маленькой дочкой? Попробуй, найди хозяев, которым нужна этакая квартирантка – одинокая баба с соплюшкой, за душой ни гроша. На всех жалости не напасёшься, есть о ком печься и без них. Ох и набегалась она два года назад, наискалась, когда её прежняя хозяйка комнатушку освободить попросила, сын у неё из армии возвращался, вот и пришлось искать пристанища, да только все, узнав про довесок, отказывали наотрез. Тут её знакомая с работы и подловила, уговорила, сосватала к Этому на поклон да в полон идти, брат он её двоюродный, так она его жалела. От него как раз тогда жена с сыном-подростком ушли, да что там, сбежали, бросив дом, огород и хозяйство. Ой, как не хотелось ей к нему переезжать, чуяло сердце страшное, хоть он и улыбался зазывно, говорил ласково, а в глазах – холодный и жестокий зверь сидит. Только деваться некуда было, горько плакала, а пошла. Опять девчонка ей подгадила, всё из-за неё, навязалась на её голову, а ей расхлёбывай всю жизнь. Эх, да что прошлое вспоминать, зато теперь всё изменится!
 
Наконец-то она получит вознаграждение за все свои страдания! Нет мочи больше терпеть позор и попрёки, покорно глотать обиду, когда обзывают гулящей потаскухой, нагулявшей ребёнка без мужа. И никому дела нет, что неправда это. Эх, знали бы они… Зато папаше всё нипочём, задурил голову глупой дурёхе, наобещал с три короба, обманул, да и бросил её с дочкой, а самому хоть бы хны, не велика беда, ему никто в глаза не плюёт, не срамит и не клеймит, как же, он мужчина, а мужику у нас всё можно. А баба отдувайся, эх, нет справедливости на свете.

Ну да, ничего, пусть она и мать-одиночка, зато теперь с квартирой! И сама себе отныне хозяйка! Хватит, вдосталь настоялась у порога, натряслась, подержавшись за дверную ручку. Больше никто не сможет её гнобить, оскорблять и мутузить, угрожая выгнать под ледяной дождь в тёмную ночь. И терпеть Его дурь и сумасбродство она больше не обязана, то-то Он притих. А там, глядишь, и замуж выйдет, Он уж обещал, как только справят новоселье, так и распишутся. Вот уж тогда утрёт она носы всем этим злыдням, заткнёт их поганые рты, а нате вам, выкусите, вот оно, моё Свидетельство о браке, полюбуйтесь, никакая я не прошмандовка, а уважаемая замужняя женщина! И на меня, вишь, позарились, замуж позвали, значит я не хуже прочих, так что утритесь и завидуйте, вот так-то! Да неужели такое счастье возможно? Ей? Ой, даже не верится... 

И словно в воду глядела - лишили её алчные шельмы чиновницы выстраданного счастья! Чудесную квартирку отписали своим и нашим за барашка в бумажке, а ей подсунули потасканную рухлядь – ни тебе ванны, ни газа, ни колонки, радуйся, что из крана на кухне вода холодная течёт и туалет крошечный имеется, зато плита кухонная всё на тех же дровах. Дескать, тебе, нищебродке, и такая сойдёт. А что ты хотела, намёков не понимая? Нет у тебя средств, так займи у известных людей под проценты. В кабалу не желаешь залезать, так это твой выбор. За так только гуси гогочут. 
 
Что ж, делать, поплакала, поплакала, да и вселилась. Отдельная квартира всё равно счастье, пусть и слегка подпорченное, с горчинкой.

Я же, тогда восьмилетняя девочка, не заморачивалась всеми этими тонкостями, просто радовалась новым обстоятельствам и новоприобретённым друзьям, с которыми быстро подружилась. Детей в нашем дворе хватало, как-никак целых четыре дома, две трёх и две четырёхэтажки отгораживали внутреннюю территорию со стороны улиц, с третьей стороны размещались деревянные сараи, где жители хранили дрова и прочие вещи. Маленькие дети быстро сближаются, и старожилы охотно приняли в свою компанию новенькую. В те благословенные времена дети обычно дружно играли на улице. Догонялки, прятки, вышибалы, попрыгушки, зимой катание с горки и множество других, сейчас прочно забытых игр, не оставляли времени для скуки.
Когда мы с мамой жили в частном доме у будущего отчима, мне было очень тоскливо и одиноко, соседи все бездетные. Зайдёт разве иногда моя одноклассница по дороге домой после школы, без зазрения совести слопает втихую оставленный мне мамой обед, пока я прячусь, а она меня вроде как «ищет», да пойдёт домой, а я остаюсь в одиночестве. Переехав в новый дом, я словно в рай попала – со мной разговаривали, играли, общались, меня слушали, мы смеялись и веселились от души, а ещё у меня появились настоящие подруги! 

Мама тоже быстро привыкла, к тому же через пару лет нам провели газ, дровяную печь на кухне сломали и вместо неё поставили новую, газовую. Красота, чистота! Вот ванны и горячей воды так и не появилось, ну да воду можно нагреть на плите. А помыться в бане, весь город там парился по субботам, выстаивая немыслимые очереди. Короче – живи и радуйся.

Что я и делала. Целый месяц, а может год, сейчас и не вспомнить точно. Пока однажды тёплым летним днём моя новая подружка Люда не привела в нашу квартиру высокую полноватую девочку с раскосыми чёрными глазами на круглом толстощёком лице.

— Это Марина, - представила она её. - Она жила здесь до тебя. Это их квартиру передали вам.
Я улыбнулась бывшей «хозяйке», предполагая, что мы подружимся, ведь обстоятельства как бы побуждают нас к этому, общая квартира нас объединяет, чуть ли не роднит. Но Марина так явно не считала, что меня озадачило.
 
Девочка сверлила меня недобрым взглядом. И вдруг враждебно выплюнула:

- Так это ты отняла у нас квартиру!

Я поражённо отшатнулась.

- Н-ничего я не отнимала.

— Это наша квартира! – агрессивно заявила гостья и решительно прошагала в комнату. — Вот здесь стояла моя кровать, там кровать сестры... А теперь... это что?
- Моя кровать.
- Твоя?! Да как ты смела её сюда поставить?! Я тебе не позволю! А это здесь зачем? Шкаф какой-то…
- Ну, они же привезли свою мебель, - рассудительно заметила Люда.

Девочка покрутилась, оглядывая обстановку, её лицо всё больше мрачнело, тёмные глаза наливались яростью, и скоро эта ярость выплеснулась неистовым криком:

- Здесь всё по-другому! Не так как было! Нет! Это неправильно! Я не хочу!! А всё из-за тебя! Ты украла нашу квартиру! А она только наша! Она МОЯ!!!

Высокая, полнокровная девочка внезапно набросилась на меня, маленькую и худую, и принялась остервенело колошматить: она безжалостно выдирала мне волосы, молотила увесистыми кулаками по голове, плечам и спине, толкала на мебель, и всё это под дикие вопли, какая я гадина, она меня ненавидит, чтоб я сдохла на месте, она меня прикончит! Сжимаясь под градом ударов, я лишь безуспешно пыталась вырваться, стонала и плакала. Люда испугалась и попыталась удержать Марину.

- Не надо, не бей её, она же ни в чём не виновата!
- Нет виновата! Если бы не она, мы бы так здесь и жили!

С помощью Люды мне чудом удалось вывернуться и отскочить в сторону.

- Если тебе здесь так нравилось, почему тогда вы переехали отсюда? – горько спросила я.

- Потому что им было тесно в одной комнате, - объяснила Люда. – Она хоть и большая, но они ведь здесь жили впятером: мать, отец, Марина, её сестра и бабушка, представляешь? Поэтому их поставили в очередь на улучшение жилищных условий, они ждали много лет, а теперь их очередь подошла, поэтому им дали двухкомнатную на Интернациональной, а эту отдали вам. И там у Марины теперь имеется собственная комната!
 
- Ничего себе, так у тебя теперь есть своя комната? - поразилась я.
- Ну, вообще-то - недовольно скривилась Марина, - она у нас на двоих с сестрой.
- А комнаты большие?
- Да, - неохотно согласилась она.
- А газ есть?
- И газ, и колонка, даже горячая вода, я видела! - радостно подхватила Люда, которая искренне радовалась за бывшую подругу.

- И ты недовольна?! - я в изумлении уставилась на красную потную девочку со злым, непримиримым выражением лица.
И Люда тоже озадаченно посмотрела на подругу. Правда же, странно?

- Я не хочу жить там! – снова завизжала Марина, сжав кулаки.
Я попятилась, вжав голову в плечи, Люда проворно отскочила за стол.

- Но ведь там лучше, - неуверенно возразила она. Будучи старше нас на год, к тому же чувствуя ответственность за то, что привела эту злюку ко мне, она попыталась как-то сгладить ситуацию. - Ты сама постоянно жаловалась, что у вас страшная теснотища, комната битком забита кроватями, их ведь пять штук, да тут протиснуться было невозможно, я же приходила сюда, видела! А ещё ты ругалась, что тебе все смертельно надоели, и мать, и отец, и сестра, и бабушка, они тебе ужасно мешали, ты их видеть не могла! Ну ещё бы, да вы тут толклись как кильки в банке. Ты злилась, что у вас не продохнуть, ворчала, что тебе уснуть невозможно, и ночью тебе покоя нет, у матери с отцом койка скрипит; с одного боку сестра ворочается, с другой стороны бабушка храпит прямо тебе в ухо, да ещё и кашляет на тебя, каркает, как ворона, к тому же от неё воняет мочой и растираниями, которыми она свой ревматизм лечит, хоть бы померла поскорее, ты её за это прямо возненавидела, помнишь? А ещё ты с сестрой дралась, ты её терпеть не могла. А там, в новой квартире, просторно, никто друг другу не мешает!   

- Сестра в моей комнате живёт! – негодующе запротестовала Марина. – А я хочу одна! Это моя комната!
- Так сестра спит у другой стены на своей кровати, не дышит на тебя, как здесь было…
- Всё равно не хочу!
- Ну, тут уж ничего не поделаешь, ей же тоже надо где-то жить. А бабушку вы куда положили?

Не меняя злобного выражения лица, Марина процедила сквозь зубы:
 
- В коридоре, туда как раз её тахта влезла.
— Вот видишь, как удачно всё устроилось, никакого храпа больше не слышишь, - бодренько протараторила Люда. - К тому же вам там печку дровами топить не надо, а мы тут в дыму задыхаемся, газ всё только обещают провести. А ещё ты у себя там даже в ванне можешь лежать сколько захочешь, словно принцесса! Как в кино, нет, ты представляешь? - обернулась она ко мне.
Я тогда и представить себе подобного была не в силах.
 
- А я не хочу жить там! – враждебные глазки продолжали буравить меня, желая испепелить на месте.

- Но почему? – вскричали мы с Людой хором.

- Потому что вот эта – МОЯ – квартира, - она обвела руками в воздухе, показывая, - теперь досталась вон ей! А она не имеет права здесь жить!
- Имею, – робко пискнула я.
- Нет!!!

И буйнопомешанная с новым рвением набросилась на меня.

Она бы меня убила, если бы не вернулась мама. Да и та еле-еле смогла оттащить разбушевавшуюся девчонку от яростно избиваемой дочери. В голове у меня гудело, распухшие от пощёчин щёки пылали, спина и рёбра болели, кости ныли, на голове зияли проплешины, клочья волос разлетелась по комнате, в глазах плавал чёрный туман, я не могла держаться на ногах и обессиленно рухнула на кровать. 

- Она хорошая, - уверяла меня потом Люда. - Мне её жалко.
- Её? - поразилась я. - А меня?
- Но ведь и правда это из-за тебя у них забрали эту квартиру.

Я была всего-навсего маленькой девочкой, мало что знавшей о жизни. Но мне вспомнился восторженный мамин взгляд, когда мы с ней осматривали выделенную нам настоящую НАШУ – ту, первую квартиру, которая и предназначалась именно нам по праву, а не эту, подменённую, подложную, несправедливую, доставшуюся нам по случайности, по чьей-то злой воле, а, значит, ничего я у этой Марины не крала, это у меня украли МОЮ законную квартиру, а в эту должна была въехать какая-то другая девочка со своей мамой.

Я не могла забыть, как моя мама нежно гладила белый бортик маленькой ванны, приговаривая непривычно тихим голосом, в котором слышалось благоговение:

- Смотри, дочка, что здесь есть…

Я припомнила её слёзы и причитания позже:
- Конечно, если я бедная, то меня можно обижать...

- Нет. Нельзя! Это несправедливо! - попыталась я донести своё открытие до подруги.

Мне ещё трудно было сформулировать свои интуитивные умозаключения, но я всё же попыталась донести их до Люды, которая почему-то встала на сторону Марины.

- Даже если бы меня вовсе не было на свете, они всё равно бы съехали отсюда в новую квартиру, а здесь бы поселилась какая-то другая девочка. Или мальчик. Я вообще здесь оказалась случайно, ведь нам сначала выделили совсем другую квартиру, и, между прочим, тоже с ванной! Я её видела. Мы ходили её смотреть. Маме дали срок думать неделю, согласны мы в неё въезжать или нет. И только потом её за взятку отдали другим, потому что у мамы не хватало денег, чтобы заплатить той хапуге. Вот настоящую НАШУ хорошую квартиру и подменили на эту, чужую и плохую. Понимаешь? Не собиралась я ничего у этой Марины отнимать, не надо мне этого, ей здесь нравится, а мне нет! Да пусть бы она так и оставалась тут, нам бы лучше было; если бы эти Сафиулины сами отсюда не съехали, маме тогда не втюхали бы эту дерьмовую клетушку с печкой, не заставили бы сюда переезжать, нам бы тогда другую квартиру дали, куда ещё получше этой! Эта Марина не хочет, чтобы я тут жила, а я, может, тоже не хочу? Может я хочу ту, первую, с ванной?! Но я же не иду туда и не бью ту девочку, которая теперь там живёт? Это ведь не она виновата. Это всё её мать устроила. Почему же Марина обвиняет именно меня?!      
 
Мне казалось, что правда на моей стороне. Я не могу быть виновата за кого-то другого. Это по вине других людей, я оказалась в этом месте, причём против собственной воли. Но меня огорошили:

- Потому что заняла её место именно ты. А, значит, ты и виновата.

Этот алогичный аргумент сразил меня наповал. Его абсурдность и несправедливость зашкаливали, но я не знала нужных слов, чтобы сломить эту упёртую убеждённость в том, что на другого человека можно и чуть ли не должно переложить любую чужую вину. Хоть сто чужих вин. Как на меня. Все кругом были виноваты, но крайней оказалась я.

Я и сейчас не знаю, как можно переубедить того, кто верит, что любую свою вину можно переложить на другого или обвинить его по своей прихоти в чём угодно.

Мама тогда поговорила с родителями этой Марины, те как раз беседовали у подъезда с соседями. Они сначала не поверили, поднялись в квартиру, рассмотрели мои синяки и сделали дочери выговор. Однако та и не думала их слушать, и упрямо стояла на своём, продолжая громко вопить:

 - Я хочу вернуться сюда, пусть эта гадина убирается из МОЕЙ КВАРТИРЫ!!!

Родители только пожали плечами и с большим трудом утащили упирающуюся и брыкающуюся дочь.

Эта девчонка ещё пару раз приходила к нам во двор, и я, завидев её, стремглав бросалась домой, запиралась и с опаской выглядывала в окно, проверяя, не поднимается ли она ко мне. Дело дошло до того, что пришлось через Люду пригрозить ей, что мой отчим отлупит её ремнём, если она посмеет лезть ко мне. И это возымело действие, но совсем не то, на какое мы рассчитывали. К нам заявились родители этой Марины с претензией, как мы смеем обижать их девочку!

- Да мы на вас в суд подадим! Да я сам вас ремнём отхожу! – разошёлся её папаша.

Только зря он это моему отчиму сказал, тот вперил в него свой волчий прищур и, ухмыльнувшись, предложил:
- Ну, давай, попробуй, – и сжал свои клешни в кулаки.
Тот сразу стушевался и ушёл. Больше эта семейка нас не беспокоила. Постепенно всё забылось.
 
Однако, к моему глубокому огорчению, через восемь лет мне вновь не посчастливилось столкнуться с Мариной. Я перешла учиться в другую школу и попала в её класс. Тёмные раскосые глазки на круглом лице высокой крупной девушки  полыхали всё той же лютой злобой и упрямой непримиримостью. Всякий раз при взгляде на меня она передёргивалась и зло поджимала тонкие губы. Дошло даже до тычков и "нечаянных" толканий, от которых я отлетала, больно ушибаясь о парты. В конце концов, её ненависть заметили одноклассницы.

- Зачем ты её достаёшь? Даже бьёшь! — с недоумением спросили они её. - Она только пришла к нам в класс, ни с кем не ругалась, нормальная, добрая, списывать всем даёт, контрольные за полкласса решает. Тихая, хорошая девочка. Что она тебе сделала?

- Что она мне сделала? Она украла мою квартиру! Я её ненавижу за это! Она – мой враг до гроба! Лучше бы она умерла! Я желаю ей смерти! Пусть сдохнет, гадина!!!

- Что? Ничего себе! - ахнули девочки и с опаской посмотрели на меня, отодвинувшись на всякий случай подальше.

Пришлось рассказать, как и почему мама получила квартиру, пылая от стыда, признаться в унизительной безотцовщине. 

- Но ведь она ни в чём виновата! - облегчённо выдохнули одноклассницы, узнав правду. И даже попытались урезонить злобную фурию:
 
— Значит теперь ты живёшь в отдельной комнате, пусть даже с сестрой, но ведь не впятером друг у друга на головах; тебе не надо сидеть часами в очереди в баню, чтобы помыться там в тазике на глазах у других, которые плещут на тебя свою грязную воду, ты можешь когда угодно и сколько захочешь, хоть целый день нежиться в ванне; никто не храпит над твоим ухом, твои мать с отцом не лежат на соседней койке, и тебе от этого не стыдно. Ты спокойно можешь раздеться и хоть голой ходить в своей комнате, делать там что угодно, никого стесняться не надо, в то время как она вынуждена жить в старом доме, в убогой однушке безо всяких удобств, даже без горячей воды. Молодая девушка весь день вынуждена находится и спать в одной комнате с матерью и отчимом. Представь, один телевизор смотрит, другая радио слушает, он пьёт и курит, мать ругается, а дочери приходится всё это слушать и терпеть, потому что даже спрятаться негде! Думаешь, ей лучше живётся, чем тебе? - попыталась девочки достучаться до разума подруги.

Я тогда поразилась, как моя одноклассница всё это живо расписала, теперь думаю, она о себе всё это рассказывала, но попала в точку, нас много с похожими проблемами.

- Всё равно я её никогда не прощу!

Взор тёмных глаз продолжал сверкать непримиримой злобой.

- Да за что? - не выдержала я. - При чём здесь я? Это маме дали квартиру! Не мне!

- Если бы ты не родилась, она бы никогда её не получила! Это из-за тебя всё случилось! Твоя мать тебя нагуляла! Ей дали квартиру как матери-одиночке! Ты - вы****ок! Я тебя НЕНАВИЖУ!!! Сдохни, гадина!!!

Девочки загородили меня от рванувшейся в атаку истерички. Дома я долго плакала. Позже пыталась думать на «спокойную» голову, но так и не смогла понять – за что?! Почему?! Ведь Марина давно уже не маленькая глупая девочка, она выросла и должна понимать, что я не виновата. Но её ненависть не исчезла, она всё так же пылает и сжигает её изнутри. Почему?! За что она со мной так?

Я же ни в чём не виновата!

Но отчего-то она продолжает меня винить, к тому же находятся те, кто готов поддержать её в этом! Почему такое возможно? Это же несправедливо!

Ответа я тогда не нашла, но в какой-то момент перестала искать себе оправдания, осознав, что каждое «но я же ничего не сделала» лишь продлевает ситуацию, в которой Марина ощущает себя правой, а меня делает виноватой. Я поставила границу: «Я больше не собираюсь это обсуждать. Её слова меня ранят, и я не хочу их слышать. Лучше всего для меня будет игнорировать эту историю и саму Марину. Я просто перестану обращать на неё внимание, никогда не буду смотреть в её сторону и, тем более, разговаривать с ней. Вычеркну её из своих мыслей и памяти, тем более что через год мы заканчиваем школу, и я больше никогда её не увижу, во всяком случае, очень надеюсь на это».

Мне сразу стало легче. Спустя некоторое время я перестала возмущаться и негодовать, мне даже стало немножко жаль её, такую зашоренную, неспособную ясно мыслить, закостеневшую в своей слепой детской обиде, заковавшей её в жёсткий панцирь неизбывной ненависти, который ей было не под силу сбросить. Думаю, тогда я простила её, ведь прощение — это освобождение от гнёта, а не забвение и не разрешение унижать себя дальше. Я отпустила эту историю, перестала в неё вовлекаться, выпустив себя из клетки обиды и переживаний на свободу. Я перестала о них думать и сосредоточилась на своих интересах. У любой семнадцатилетней девушки их всегда с избытком.

Прошли годы. Я давно не живу в том дворе. Изредка вспоминая Марину, я думаю не о её беспочвенной ненависти, а о том, почему мы так долго пытаемся объяснить очевидное тем, кто не готов нас слушать и воспринимать правду.

Теперь я знаю: не существует «правильных слов», способных растопить чужой гнев и слепую ярость; невозможно достучаться до того, кто не желает тебя слышать; никогда не переубедить того, кто присвоил себе право обвинять тебя в чём угодно, кто охотно перекладывает на тебя не только свою вину, но и стремится возложить на твои плечи ответственность чуть ли не за все грехи мира.

Зато у тебя есть право отвергать злобные наветы и не возлагать чужие беззакония на себя, не вязнуть в топком болоте сомнений и не искать оправданий; твоё право – не терпеть поток ядовитых обвинений, отгородись защитной стеной, укрепи свои границы, уходи из ядовитого пространства немедленно и безо всяких объяснений.

Это право я возвращаю себе всякий раз, когда слышу знакомое: «это из-за тебя», «это ты виновата». Не из-за меня и не по моей вине. Просто кому-то нужен тот, кого можно обвинить, чтобы облегчить свои страдания, сбросить на него свои гнев и боль, переложить на него свою вину и ответственность за собственные ошибки и неудачи. Не имеет значения, какие у этого человека причины, ему просто нужен «объект для битья». А я больше не хочу быть таким «объектом» и не буду.

Теперь я знаю: жёстко выстроенные границы – это не средство наказания другого. Это защита своего права не быть виноватой в том, к чему ты не имеешь отношения. И защита эта начинается с первого шага: перестать оправдываться там, где тебя не хотят, не желают услышать. Я научилась уходить оттуда, где меня пытаются сделать виноватой. Не потому, что мне нечего ответить, а потому, что моя защита не должна стоить моего душевного покоя.

Пожалуй, в этом и заключается взрослость: не стремиться переписать чужую историю, а бережно хранить свою.

На фото мне 17 лет.