Сергей поганкин. глава 61. продолжение рода

В доме Поганкиных снова царило то особое, тревожно-радостное напряжение, какое бывает только в ожидании ребёнка. Все ждали родов Анны, но старались виду не подавать, чтобы не напугать молодую женщину раньше времени. Феврония, умудрённая опытом, взяла невестку под своё крыло: то и дело звала её в ближайшую церковь — помолиться, свечку поставить, к иконе приложиться. Анна ходила охотно, и в храме, в полумраке, среди мерцающих лампад, ей становилось спокойнее. Она уже сильно округлилась, ходила тяжело и далеко от дома не отлучалась.

А из Дерпта тем временем приходили письма от Сергея Ивановича. Писал он обстоятельно, по-купечески: о делах, о ценах на соль и сельдь, о том, что задержался дольше, чем думал. Но в каждом послании было одно и то же строгое указание: «Не забыть договориться с повитухой. Я запамятовал, как звали последнюю, что для Февронии была, — пусть её опять Яким пригласит. Она дело своё знает». Яким, оставшийся за старшего, читал эти строки вслух матери и жене и кивал: всё будет сделано, как батюшка велел.

Яким и вправду взял на себя всё хозяйство. Он помогал матушке по дому, следил за лавками и амбарами, а главное — не отходил от Анны. Сам приносил ей воды, сам поправлял подушку под спину, сам выводил её во двор посидеть на солнышке.

И вот однажды утром, когда июнь уже вовсю зеленел за окнами, во двор пришла та самая повитуха — тётка Анфиса. Сухая, жилистая, с быстрыми глазами и уверенными руками, она вошла в дом, как своя, перекрестилась на иконы и сразу попросила чайку — травяного, с мятой и смородиновым листом, который Феврония заваривала по своему особому рецепту. За чаем Анфиса долго и внимательно смотрела на Анну, потом попросила её прилечь, ощупала живот, покачала головой и изрекла уверенно:

— Жди сына! По животу всё видно. Мальчишки они по-особому лежат — твёрдо, ровно, вперёд выпирают. А девки — те мягче, будто прячутся. Нет, тут сын. Точно тебе говорю.

Все сидели и слушали её с превеликим вниманием — и Анна, и Феврония, и Яким, и даже Иванушка, который притих в уголке. А потом наперебой стали расспрашивать:

— Тётка Анфиса, а что ты ещё знаешь? Расскажи! А как по животу отличить? А приметы какие есть?

Анфиса, польщённая вниманием, не заставила себя упрашивать. Она рассказала, что если мать во сне видит вишни или ягоды красные — быть сыну, а если цветы да ленты — то дочке. Что беременной нельзя на пожаре стоять — дитя родится с красным пятном. Что перед родами надо расплести волосы и развязать все узлы в доме, чтобы дитя легко вышло. И что самая верная примета — это когда живот острый, торчком — точно мальчик. Анна слушала, затаив дыхание, и лицо у неё светлело: сын! Внук Сергею Ивановичу! Как он обрадуется!

После чая Анна вышла во двор и села на лавку у дома, подставив лицо тёплому июньскому солнцу. Двор был залит светом, пахло нагретым деревом и первой травой. По двору, босиком, топала маленькая Марфушенька — пухлая, с русыми кудряшками, она смешно переставляла ножками и тянулась ко всему, что попадалось на пути. За ней неотступно следовал Иванушка. Он ловил сестрёнку, когда та спотыкалась, отводил её от луж и колодца, поднимал, если она падала, и терпеливо объяснял:

— Марфуня, туда нельзя. Там глубоко. Пойдём лучше к матушке.

Отец, уезжая, наказывал ему помогать матери и беречь сестру — и Иванушка выполнял наказ со всей серьёзностью, на какую был способен. Анна смотрела на них с лавки и улыбалась. Тепло, спокойно, хорошо было ей в это июньское утро.

Но чем ближе подходил срок, тем чаще она поглядывала на дорогу. Сергей Иванович запаздывал. Обещал вернуться к рождению внука — а его всё не было. Письма приходили реже, и в последнем он писал, что дела задерживают, но он поспешит. Феврония успокаивала невестку, Яким сам ездил встречать отца на тракт, но возвращался ни с чем.

А июнь разгорался, дни стояли долгие, светлые, и в доме Поганкиных все жили одним ожиданием: вот-вот. Вот-вот родится сын. Вот-вот приедет Сергей Иванович. Вот-вот всё сбудется так, как они задумали, как молились, как ждали.


Началось под утро. Когда серое июньское небо только-только начинало светлеть за окнами, Анна вдруг тихо охнула и схватилась за живот. Яким, спавший рядом, вскочил мгновенно, словно и не спал вовсе. Одна секунда — и он уже был в дверях своего дома, крича на весь двор, так что всполошились даже куры в курятнике:

— За Анфисой! Быстро! Началось!

Двор мгновенно загудел, как большой улей. Слуги бегали, кто-то уже запрягал лошадь, кто-то грел воду. А в соседнем дворе, через тын, уже слышали крик: там жили Сергей Иванович с Февронией, и их дом тоже проснулся. Феврония выскочила на крыльцо с иконой в руках, Иванушка с Юрием высунули растрёпанные головы из сеней, а Марфушенька, разбуженная шумом, заплакала.

Анна, услышав весь этот переполох, слабо улыбнулась и, поймав мужа за руку, когда он снова проносился мимо, проговорила:

— Нуу, ты чего так всех распугал? Я же не одна. И матушка сейчас придёт, и Анфиса.

И заулыбалась — устало, но светло. Якиму от этой улыбки сразу стало спокойнее, хотя внутри всё продолжало кипеть. Он должен быть крепким и сильным. Как отец. Как Сергей Иванович, который всегда знал, что делать, и никогда не терял головы. Как жаль, что его нет пока! Сейчас, в эту минуту, Яким особенно остро чувствовал, как ему не хватает отцовского плеча — тяжёлого, надёжного, такого, на которое можно опереться.

Марья, мать Анны, жившая неподалёку, в собственном доме на Запсковье, уже бежала через двор — простоволосая, в накинутом на плечи платке, с узелком в руках, где было припасено всё необходимое. Она вошла в дом, перекрестилась на иконы и сразу прошла к дочери.

— Ну что, доченька, — проговорила она, присаживаясь рядом и беря Анну за руку. — Начинается? Ничего, ничего. Я с тобой. И Анфиса сейчас будет.

А Сергей Иванович в это самое время поспешал домой из всех сил. Он выехал из Дерпта, гнал лошадей, не жалея ни их, ни себя. Какое-то чувство подсказывало ему: пора! пора! Все последние дела он закончил, со всеми расплатился, всем был доволен и рад. Одному, конечно, было трудно — вот бы вместе с Якимом! А скоро и Иванушка подрастёт. Какая у него команда будет! Ого-го! Душа радовалась, и дорога не пугала его, хотя постоялые дворы гудели слухами: частенько стали попадаться на тракте лихие люди. Но на этот раз ему повезло — обошлось.

Вот и Псков показался на горизонте — белые стены, купола церквей, дымки над крышами. Вот и знакомый поворот, вот и ворота его двора. Но странное дело: никто его не встречал. Ни Яким, ни слуги, ни даже собаки не выбежали навстречу. Тишина стояла такая, что Сергей Иванович мгновенно понял: что-то происходит. Что-то важное. Он побросал вожжи возчику, соскочил с телеги и, не чувствуя под собой ног, вбежал в горницу.

И замер на пороге.

В переднем углу, перед иконами, на коленях стояла Феврония, истово крестилась и шептала молитву. Рядом с ней — Марья, мать Анны, которая, видно, только что прибежала из своего дома и тоже молилась. Обе были так погружены в молитву, что не сразу заметили вошедшего.

Феврония обернулась — и лицо её вспыхнуло такой радостью, такой надеждой, что Сергей Иванович всё понял без слов. Она бросилась к мужу, схватила его за руки, прижалась на миг и проговорила, торопливо и счастливо:
 
— Анна рожает! Как ты вовремя, Сергей Иванович! Слышишь? Рожает!
 
Он стоял, огромный, запылённый с дороги, в простом летнем кафтане, с лицом, обветренным дальней дорогой, и смотрел на жену, на иконы, на приоткрытое окно, откуда доносились звуки новой жизни. И сердце его, обычно такое твёрдое и спокойное, вдруг забилось часто-часто, как у мальчишки.
 
— Сын? — только и выговорил он.
 
— Анфиса говорит, сын, — ответила Феврония, улыбаясь сквозь слёзы. — По животу видно. Мальчишка.
 
Сергей Иванович перекрестился и опустился на колени рядом с женой и Марьей — прямо на чистый, вымытый к лету пол.
 
— Ну, Господи, — прошептал он. — Дай им силы. И ей, и ему. И мне дай дожить до той минуты, когда я его на руки возьму.
 
И в этот момент из-за окна, из соседнего двора, раздался первый, требовательный крик новорождённого.

Все выскочили во двор. Сергей Иванович бежал первым — не разбирая дороги, не глядя под ноги, в дорожном  кафтане. За ним спешила Феврония, придерживая подол, а следом — Марья, которая на ходу крестилась не переставая, истово, размашисто, шепча слова благодарности.

И все увидели Якима.

Он стоял перед баней, на крыльце, и на руках у него был кулёк — небольшой, завёрнутый в мягкое полотно. Из кулька несся голосистый басок, такой громкий, такой требовательный, что, казалось, его слышно было за пределами двора, на всей Великой улице. Младенец кричал не как новорождённый — тонко и жалобно, — а басом, надрываясь от души, словно возвещая всему миру о своём появлении.

Сергей Иванович подлетел к сыну и уставился на кулёк, не смея дотронуться.

— Кто? Кто родился?! — закричал он, хотя уже видел, уже понимал, уже чувствовал.

У Якима было счастливое и какое-то странное лицо — лицо человека, который сам не верит тому, что случилось. Он смотрел то на отца, то на орущего младенца, то снова на отца, и губы его шевелились, но слова не шли.

— Сын! — наконец выговорил он охрипшим, не своим голосом. — Сын!

И в этот миг все наконец поверили. Сын! Сын! Внук! — загремел Сергей Иванович на весь двор, так что эхо отскочило от сарая и покатилось к воротам.

Бабы — Феврония и Марья — замахали на него руками:

— Тише ты! Тише! Не спугни! — но сами смеялись, и слёзы стояли у них в глазах.

— У меня сын! Мой сын! — твердил Яким, прижимая кулёк к груди, словно боялся, что его отнимут.

— У нас внук! — смеялись остальные, и этот смех, счастливый, немного истеричный, разливался по двору, как вода из переполненной кадки.

Сергей Иванович шагнул вперёд, протянул руки — огромные, загрубевшие от работы, привыкшие держать товары и деньги, — и вдруг оробел.

— Дай… дай мне его, — попросил он тихо. — Дай подержать.

Яким осторожно, словно величайшую драгоценность, передал кулёк отцу. Сергей Иванович принял внука на руки и замер. Младенец, почувствовав перемену, на секунду затих, потом снова заорал своим богатырским басом, и Сергей Иванович рассмеялся — громко, счастливо, не стыдясь слёз, которые текли по его обветренным щекам.

— Ну, — проговорил он, глядя на красное, сморщенное, орущее чудо в своих руках. — Ну, здравствуй! И как тебя назовут? Дед я твой. Дед!

Младенец не слушал. Он кричал.

А во дворе уже собралась вся семья: Юрий и Иванушка, который прыгал на одной ноге от радости, Марфушенька, которую вынесла на руках нянька и которая смотрела на кричащий кулёк огромными, изумлёнными глазами, слуги, что повысыпали из всех дверей. И все они — старые и малые, знатные и простые — стояли и смотрели на одного маленького человека, который только что пришёл в этот мир и уже заявил о себе так громко, как не всякий взрослый сумеет.

А из бани, бледная, усталая, но улыбающаяся, уже выходила Анфиса — довольная, вытирая руки о передник.

— Ну что, Поганкины? — проговорила она, оглядывая собравшихся. — Дождались? Сын у вас. Настоящий богатырь. Голосистый. В деда пошёл.

И тут двор взорвался снова — криками, смехом, слезами, объятиями. А Сергей Иванович всё стоял посреди этого шума, держа на руках внука, и думал о том, что вот она — та самая минута, ради которой стоило жить, торговать, ездить в далёкий Дерпт, терпеть лихих людей на дорогах и годы тревог. Вот она. Внук. Сын его сына. Продолжение рода.

И где-то глубоко, на самом дне его сердца, тихо шевельнулась  мысль. Жизнь шла дальше! И он, Сергей Поганкин, был частью этой жизни — её продолжением, её опорой, её дедом.