Понятие Наука

Я начинаю эту прогулку со слова «производит».

В демократии процедура должна позволять обществу разрешать конфликт. В иерархии структура расставляет позиции и упорядочивает конфликт. В воспитании отношение направлено на становление человека. А наука производит знание.

Сначала кажется, что здесь всё понятно: учёный исследует, прибор измеряет, сообщество проверяет, знание остаётся.

Но я задерживаюсь на переходе от «я открыл» к «мы знаем».

Учёный может обнаружить нечто, что представляется ему новым. У него есть наблюдение, данные, объяснение. Однако пока всё это находится у него, открытие ещё не стало знанием, на которое другие могут обоснованно опереться. Он предъявляет результат. Другие пытаются его проверить. Они могут повторить эксперимент, изменить условия, взять другой прибор, предложить другое объяснение.

И тут возникает интересная вещь: наука не просто проверяет то, что уже произведено. В процессе проверки она может произвести новые основания для самой проверки.

Первый прибор обнаруживает явление. Исследователь замечает, что прибор может ошибаться определённым образом. Создаётся другая конструкция, позволяющая проверить первую. Затем выясняется, что и вторая требует калибровки. Для неё создают новый эталон или новый способ сопоставления результатов.

Я иду по этой цепочке и замечаю: проверка не обязательно движется к одному окончательному проверяющему. Она способна создавать следующий уровень различения.

Но тогда мне хочется спросить: что именно создаётся на каждом следующем уровне?

Прибор создаёт показания, но не саму действительность, с которой они соотносятся. Эксперимент создаёт условия наблюдения, но наблюдаемое не обязано подчиняться ожиданиям экспериментатора. Сообщество создаёт правила проверки, но признание результата сообществом само по себе не делает его истинным.

Я должен различить то, что происходит в мире, то, что удалось зарегистрировать, и то, что мы заключили из регистрации.

Эти три вещи могут расходиться.

И, пожалуй, именно здесь становится понятнее, почему в твоей карте так важна цепочка:

«Я открыл» ; «сообщество признало» ; «прибор показал» ; «воспроизвелось».

Это не четыре названия одного события. Это четыре разных основания, которые способны поддерживать друг друга, противоречить друг другу или обнаруживать слабые места друг друга.

Учёный может первым заметить то, чего пока не видят остальные. Сообщество может отвергать обоснованную идею. Прибор может показать результат, который не укладывается в принятую теорию. Повторение может не подтвердить первоначальный результат.

Но ни один из этих случаев не даёт мне права немедленно объявить, где истина.

Я должен посмотреть, что именно каждый участник способен установить и чего он установить не может.

## Проверяющий, которого ещё не было

Теперь я возвращаюсь к главному отличию, которое ты выделил: наука создаёт своих проверяющих.

Здесь мне вспоминается иерархия.

В иерархии проверяющий уже занимает позицию. Он выше, ему предоставлены полномочия. В науке тоже существуют должности, авторитеты, редакторы, руководители лабораторий. Но право занимать высокую позицию и способность установить правильность утверждения — не одно и то же.

Можно быть выдающимся учёным и ошибаться. Можно быть молодым исследователем и заметить ошибку признанной теории. Можно создать прибор, который обнаружит то, чего раньше никто не мог измерить.

Значит, здесь порядок проверки не должен окончательно совпадать с порядком власти.

Но совпадение всё же может возникнуть.

Если исследователь зависит от руководителя, руководитель — от финансирования, лаборатория — от учреждения, а публикация зависит от редактора, то путь нового знания проходит через иерархию. То, что можно проверить, не обязательно будет легко опубликовано. То, что трудно принять сообществу, не обязательно сразу получит возможность пройти независимую проверку.

И тогда наука обнаруживает внутреннее напряжение: она способна создавать новые способы проверки, но условия, при которых эти способы будут признаны и использованы, формируются людьми и институтами.

Я не хочу из этого делать вывод, будто наука является лишь борьбой за власть. Это была бы другая подмена: свести проверку обоснований к социальному положению проверяющих.

Но я уже не могу считать, что создание нового проверяющего автоматически освобождает его от прежнего порядка.

Новый способ проверки может появиться внутри старой иерархии и встретить сопротивление именно потому, что меняет распределение авторитета.

Здесь я вижу пересечение с твоим расследованием об Эволюции. Укреплённый путь помогает двигаться быстрее, но может стать трубой, за пределы которой трудно выйти. Научная школа тоже может давать сильный инструментарий, язык и способы видеть. А потом эти же способы начинают определять, что вообще считается допустимым вопросом.

Разница не в том, что учёные свободны от привычек, а остальные люди нет. Разница должна быть в том, насколько сама система умеет обнаруживать, когда привычный способ смотреть перестаёт работать.

## Аномалия

Я дошёл до шага 3А — замечания несовпадения.

В твоей карте сказано: аномалия производится; эксперимент создаёт аномалию.

Я понимаю направление мысли: несовпадение не всегда лежит на поверхности в готовом виде. Иногда именно новый эксперимент позволяет увидеть разницу между ожиданием и тем, что раньше оставалось незаметным.

Но я не хочу оставить здесь незамеченным одно напряжение.

Если эксперимент создаёт аномалию, то он же задаёт условия, в которых эта аномалия становится видимой. Исследователь выбирает, что измерять, какими средствами, с какой точностью, при каких условиях. При изменении этих условий может измениться и то, что считается несовпадением.

Однако из этого не следует, что аномалия — всего лишь продукт метода.

Прибор может быть устроен неудачно. Эксперимент может выявлять артефакт. Но и реальное явление может оставаться невидимым, пока не появился способ его регистрации.

Я вижу здесь два возможных движения.

Первое: исследователь создаёт условия, в которых обнаруживается расхождение между моделью и измерением.

Второе: само расхождение заставляет его изменить условия наблюдения, прибор или модель.

Они способны образовать цикл.

И теперь я спрашиваю себя: где в этом цикле находится действительность?

Она не просто ждёт, пока наука придёт к ней с правильным прибором. Но она и не обязана быть доступна нам независимо от всех способов наблюдения.

Я не решаю здесь философскую проблему реализма. Мне достаточно заметить, что в твоей карте есть важная граница: условия обнаружения явления создаются исследованием, но результат не должен заранее определяться желаниями исследователя.

Если всякое несовпадение объяснять неисправностью прибора, гипотеза защищается от проверки. Если всякое показание прибора немедленно принимать за истину, исчезает проверка самого измерения.

Наука движется между этими опасностями. И способность создавать проверяющих становится существенной именно тогда, когда прежний способ проверки перестаёт давать достаточное основание.

Но это не гарантирует, что наука всегда замечает собственную ошибку вовремя.

## Что наука делает со своим прошлым

В разделе 2А у тебя стоят статьи, данные, приборы и учебники — остаток, который сохраняется.

Я начинаю смотреть на него иначе.

Остаток — это не просто архив результатов. Это условие возможности следующей проверки.

Если сохранены исходные данные, другой исследователь может перепроверить вычисления. Если сохранён метод, он может повторить опыт. Если сохранены неудачные результаты, можно обнаружить, что первоначальный вывод был основан на выборочном представлении материала.

Но сохранённая информация не обязательно используется. Архив может существовать, оставаясь недоступным. Неудачные эксперименты могут вообще не попасть в публикации. Ошибка может перейти в учебник и десятилетиями воспроизводиться как установленный факт.

И тогда я встречаю здесь забвение.

В нашей предыдущей прогулке забвение было отрицательным отношением — тем, что уносит. Наука же сохраняет остаток, благодаря которому можно вернуться к прежнему результату и проверить его ещё раз.

Но наука тоже может забывать: не обязательно стирать запись физически, достаточно перестать обращаться к ней. Иногда целая область перестаёт задавать определённый вопрос не потому, что он получил ответ, а потому, что изменились интересы, финансирование или господствующий язык исследования.

И всё же у науки есть особая возможность: вернуться к своему прошлому не только для того, чтобы подтвердить его, но и для того, чтобы обнаружить собственную ошибку.

Я снова не хочу идеализировать это свойство. Возвращение к старым данным может ничего не исправить. Сохранение записи ещё не означает сохранения способности её прочесть иначе.

Но здесь я вижу одно из условий самокоррекции: наука должна сохранять не только ответы, но и возможность заново поставить вопрос к основаниям этих ответов.

Это напоминает мне и твою рабочую установку: факт — в запись, толкование — только тогда, когда основание установлено. Без записи нечего пересматривать. Без пересмотра запись способна превратиться в ещё одну трубу.

## Наука производит знание или производит способ признавать знание?

Теперь я возвращаюсь к слову «производство».

Оно кажется мне шире, чем получение нового объяснения.

Наука производит приборы, методы, классификации, стандарты, языки описания, способы обучения исследователей. Вместе с ними она создаёт и людей, которые умеют проводить определённые различения.

Студент сначала учится пользоваться методом. Затем применяет его самостоятельно. Позже замечает, что метод не подходит к конкретному случаю. Если он способен исследовать и сам метод, возникает следующий уровень самостоятельности.

Я неожиданно снова оказываюсь возле воспитания.

Там ты выделил формирующее отношение, которое не может гарантировать, каким станет воспитанник. Здесь научная практика тоже формирует участников: передаёт нормы, способы работы и критерии оценки. Но наука, в отличие от воспитания одного человека, должна иметь возможность производить средства, которыми её собственные установленные правила могут быть проверены и пересмотрены.

Я намеренно говорю «должна иметь возможность», а не «всегда производит».

Потому что научное образование может воспроизводить готовые ответы, не развивая самостоятельность. Сообщество может поощрять соответствие принятой модели сильнее, чем поиск её слабых мест. Метод может использоваться механически, без проверки того, подходит ли он к рассматриваемому вопросу.

Следовательно, само существование науки ещё не гарантирует, что её самокоррекция будет происходить.

Я вижу здесь различие между наукой как совокупностью учреждений и практик и научным характером конкретного действия. В одном случае имеется система с названием, дисциплинами и правилами. В другом — действие, в котором утверждение подвергается проверке и остаётся открытым пересмотру.

Они связаны, но не тождественны.

И тогда фраза «наука производит собственных проверяющих» раскрывается для меня не только через новые приборы. Она касается и способности производить исследователей, которые способны проверять не только чужие результаты, но и те правила, на которых сами научились работать.

## Почему наука не может окончательно удостоверить себя

Я подхожу к одиннадцатому разделу — к пределу понятия.

Там утверждается: наука не может проверить свои основания. Почему доверять эксперименту? Почему считать рецензирование проверкой? Почему научный метод работает?

Мне кажется, здесь особенно легко поспешить.

Если сказать, что наука вообще не способна проверять свои основания, можно потерять то, что она действительно делает. Она исследует погрешности измерений, сравнивает методы, проверяет надёжность статистических процедур, исследует воспроизводимость и выявляет систематические ошибки.

То есть научные методы могут исследовать и другие научные методы. Они способны проверять собственные частные основания.

Но если я спрашиваю, каким способом окончательно доказать, что вся совокупность методов, наблюдений, логических операций и исходных предположений даёт безусловное право на знание, я уже требую другого.

Любой ответ будет опираться на некоторые основания, которые тоже можно спросить на каком основании приняты.

И здесь возникает не столько неспособность науки проверять себя, сколько невозможность получить окончательное оправдание всей системы проверок, не опираясь ни на что, что само требует оправдания.

Я бы поэтому разделил два вопроса.

Может ли наука проверять и менять свои методы? Может.

Может ли она обеспечить себе абсолютное оправдание всех оснований из единственной точки, не предполагающей никаких иных оснований? Это гораздо более трудный вопрос, и сама процедура проверки не снимает его автоматически.

Это различие напоминает мне демократию. Там тоже есть возможность исправлять выборы, пересматривать решения и ограничивать власть — но из этого не возникает окончательное, единодушно принятое доказательство того, что весь политический порядок безусловно прав.

Однако я бы не спешил говорить, что такое оправдание обязательно находится вне науки — в философии, вере или практике. Философия может прояснить основания, вера может предложить собственный способ отношения к истине, практика может показать последствия. Но каждая из них имеет свои основания и пределы. Простое перемещение вопроса за границу науки ещё не решает его.

Здесь я останавливаюсь не потому, что наука оказалась бессильной, а потому, что слово «проверка» начинает обозначать два разных требования: проверять отдельные утверждения и окончательно обосновать возможность всякой проверки.

И я больше не хочу использовать их как синонимы.

## А что насчёт демаркации?

В твоей карте вопрос о границе между наукой и не-наукой назван пробелом, а не пределом.

Я пока не уверен, что здесь следует говорить именно о пробеле.

Может быть, мы ожидаем от границы слишком многого: единственного универсального критерия, который позволит для любого утверждения навсегда решить, является ли оно научным. Но разные дисциплины работают с разными типами объектов, доказательств и способов проверки. Одно дело — математическое доказательство, другое — полевой эксперимент, третье — историческое исследование, четвёртое — клиническое испытание.

Это не означает, что границы вообще невозможно проводить. Можно оценивать качество доказательств, проверяемость утверждений, прозрачность метода и возможность независимого контроля. Но один критерий не обязательно одинаково работает для всех научных областей.

Поэтому я вижу здесь два возможных случая.

Если для конкретного утверждения существует подходящая процедура проверки, но она ещё не найдена, это действительно может быть пробелом.

Если же мы требуем от слова «наука» универсальной границы, которая одинаково решает все возможные случаи, то проблема может лежать не в отсутствии одного параметра, а в самом требовании такой границы.

Я не объявляю это окончательным решением. Просто не хочу заранее считать, что любая незакрытая проблема является пробелом. Иногда требуется проверить и то, не слишком ли жёстко мы сформулировали само ожидание.

## Что я вынесу из этой прогулки

Сначала я увидел науку как процедуру производства знания. Затем заметил, что она создаёт способы, которыми можно проверять результаты; способы проверки, в свою очередь, требуют проверки. Потом обнаружил, что эта способность не находится вне социальной структуры: приборы, методы и новые исследователи возникают внутри институтов, иерархий и уже существующих представлений.

Но ни социальная природа науки не сводит её к борьбе за авторитет, ни самокоррекция не гарантирует, что наука всегда исправит себя.

Главное, что я сейчас вижу:

особенность науки не в том, что у неё есть проверяющие, и даже не в том, что она создаёт новых проверяющих. Особенность — в возможности изменять сами способы проверки, когда они перестают давать достаточное основание для принимаемого знания.

И тут остаётся напряжение, которое я не хочу устранять.

Чтобы наука могла проверять себя, ей нужны правила. Но если правила становятся неприкосновенными, самокоррекция останавливается. Если пересматривать можно всё и без всякого основания, проверка теряет устойчивость. Наука должна удерживать одновременно возможность проверки и возможность пересмотра того, как проводится проверка.

И я возвращаюсь к твоей «Эволюции»: труба позволяет знанию двигаться по укреплённому пути, но этот путь не должен становиться единственно мыслимым. Зазор — в более позднем твоём понимании — освобождает от автоматического заполнения неизвестного готовыми словами. Научная самокоррекция тоже нуждается в месте, где признанное знание перестаёт быть неприкосновенным и снова становится предметом вопроса.

Только я не стану отождествлять научную аномалию с твоим Зазором. Здесь есть родство в исследовательском движении, но не доказано, что это один механизм.

И вот что у меня остаётся после прогулки.

Наука производит знания, но её глубочайший результат может заключаться не только в новых ответах. Она способна создавать условия, при которых собственные ответы перестают быть последним словом.

Но кто и что заставляет её действительно воспользоваться этой возможностью — когда пересмотр угрожает не только отдельной гипотезе, но и авторитету, карьере, финансированию или самому устройству научного сообщества?

На этом вопросе я пока не ставлю точку. Он связывает твою карту науки с демократией, иерархией и воспитанием — и одновременно оставляет между ними различие, которое ещё предстоит удержать.