Сергей Поганкин. глава 60. Сборы в Дерпт

Зима в тот год встала рано и прочно. Уже к концу ноября Псков укрыло снегом по самые крыши, Великая встала, и по льду потянулись обозы. В доме Поганкиных снова было тихо и радостно: Аннушка опять понесла. Весть эта, оброненная как-то за вечерним чаем, всколыхнула весь двор. Феврония прослезилась и тут же принялась читать благодарственные молитвы. Иванушка, уже подросший, важно заметил: «Вот и у Марфуни будет племянник». А сам виновник торжества, Яким, ходил гордый, словно уже держал сына на руках.

Сергей Иванович с тех самых пор словно помолодел. Он больше не посылал Якима в дальние города — ни в Новгород, ни в Ригу, ни в Ревель. Пусть молодая жена будет под постоянным присмотром, пусть не тревожится, пусть выносит и родит спокойно. «Насмотрелся я, — говорил он Февронии, — как ты мучилась. Довольно. Теперь пусть Аннушка в покое будет». И Феврония, которая хорошо помнила, как сама боялась каждого скрипа двери в последние месяцы, только кивала.

Сам Сергей Иванович собирался в Дерпт — город далёкий, за ливонской границей, куда псковские купцы ездили за солью, сельдью, вином и сукнами, а порой и с осторожными тайными товарами, о которых вслух не говорили. Дело было важное, откладывать его дольше было нельзя. Но собирался он в этот раз как никогда тщательно: проверил каждую подводу, каждую попону, каждую запасную рукавицу.

Выезд назначили на раннее утро. Вся семья собралась в передней горнице, где было тепло и пахло ладаном: Феврония настояла, чтобы перед дорогой отслужили молебен. Свечи горели, иконы блестели окладами, и все — от мала до велика — стояли тихо, пока священник читал молитву о путешествующих.

Потом Сергей Иванович обернулся к своим. Обычно сдержанный, не привыкший при чужих выказывать нежность, он вдруг сделал то, чего в этом доме не видели никогда: поцеловал Февронию в лоб, долго, крепко, как целуют в последний раз, если сердце чует беду. Она замерла, не смея дышать. Потом он обнял Якима, хлопнул его по плечу — по-мужски, крепко, но с той теплотой, которая прежде пряталась за ворчанием. Поцеловал Анну в щёку — осторожно, словно она была стеклянной, — и приложил ладонь к её животу, ещё плоскому, но уже хранившему новую жизнь.

— Ну, — сказал он глухо. — Жди меня с внуком. Слышишь, Аннушка? С внуком.

Она улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

А потом к нему прижался Иванушка — тот самый ласковый мальчик, который всегда льнул к матери и теперь так же льнул к отцу. Сергей Иванович прижал его к себе, погладил по русой голове и пробормотал в макушку:

— Ты тут за старшего, слышишь? Мать береги.
—Юшко! Обратился он к младшему своему сынишке.
— Смотри, Марфушеньку не обижай! На двор раздетый не бегай! И поцеловал с большой нежностью.
  Марфушенька, которой ещё не исполнилось и года, сидела на руках у Февронии и смотрела на отца огромными, серьёзными глазами — не по возрасту умными, как говорила Феврония. Сергей Иванович подошёл к жене, взял дочку на руки, поднял высоко — та засмеялась, загулила, потянулась к его бороде. Он поцеловал её в пухлую щёчку и вернул жене.

И тут Феврония заплакала. Впервые за долгие годы — не тайком, не отвернувшись, а прямо у него на глазах. Закрыла лицо руками и заплакала, беззвучно, вздрагивая плечами. Сергей Иванович растерялся. Он видел её разной — сильной, весёлой, измученной, счастливой, — но плачущей вот так, на людях, не видел никогда.

— Ну, ну, ну, — быстро заговорил он, подходя и осторожно отнимая её руки от лица. — Ты что это? А? Феврония? Всё же хорошо. Всё будет хорошо. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь, и к рождению внука обязательно буду.

Она кивнула, шмыгнула носом, попыталась улыбнуться — вышло криво, но искренне.

— Иди, — прошептала она. — Иди, Сергей Иванович. Бог с тобой.

Он ещё раз поцеловал её — в мокрую от слёз щёку — и вышел во двор, где уже стояли сани, запряжённые тремя крепкими лошадьми, и возчики в тулупах ждали только знака.

Морозный воздух ударил в лицо. Сергей Иванович вдохнул полной грудью, оглядел свой двор, своих людей, своих лошадей — и вдруг, уже усевшись в сани, обернулся к дому и прокричал громко, на весь двор, так что снег посыпался с крыши:

— К рождению внука я буду обязательно! Слышите?!

Феврония стояла на крыльце, прижимая к себе Марфушеньку, и кивала. Иванушка махал рукой. Яким держал Анну за плечи. А Сергей Иванович ещё раз махнул им всем — и сани тронулись, заскрипели полозья по снегу, и лошади пошли ходко, унося его по зимней дороге в далёкий Дерпт.

Он увозил с собой тепло их рук, их молитвы и обещание, которое дал сам себе: дожить, доехать, вернуться. Ведь теперь у него было за что держаться.