ГСКБ. Благословение Вилена

Вилен Семёнович Асцатуров был китом, на котором стояли слоны ГСКБ. Легендарную личность описать невозможно. Мне иногда кажется, что любой старый работяга из опытного цеха или механик отдела испытаний рассказал бы о нём лучше, чем я — представитель «белых воротничков».

Главного инженера все, от мала до велика, называли просто Виленом. Мой отдел надёжности подчинялся ему напрямую, и за всё время я не слышала о нём ни единого дурного слова. Разве что байки — те самые, где герой легенд неизменно оказывался на броневике. И хотя в его имени зашифрованы инициалы Ленина, сам Вилен был полным антиподом вождя: высокий, темноволосый, с крупным породистым носом.

Наше близкое общение началось, когда я занялась НОУ и НТС — научно-техническим советом — и перешла в непосредственное подчинение к Генеральному.

Рабочий стол Вилена всегда сиял первозданной полировкой, отсвечивая хозяином, словно трефовым королём из карточной колоды.

Под столом стояли две корзины для мусора. Туда отправлялись некоторые депеши от высокого московского начальства. Вилен мгновенно определял, что придётся выполнять, а что можно попросту проигнорировать.

Если руководящий документ, по его мнению, мешал делу, он своей большой красивой ладонью сгребал его в первую корзину. Во вторую отправлялись спорные распоряжения. И только бумага, действительно содержавшая нечто весомое, удостаивалась места в столе. После этого Вилен немедленно приступал к работе.

Это не означало, что он тут же скакал впереди всех на коне с шашкой наголо. Нет. Главный инженер вызывал исполнителей, и они вместе решали, как сделать всё чётко и быстро.

Когда министерство настаивало на каком-нибудь дурацком новшестве, грозя телефонограммами: «Накажу, растопчу!», Вилен двумя пальцами брезгливо вытаскивал документ из корзины и придумывал, чем отписаться или как устроить всё так, чтобы и волки были сыты, и дело не пострадало. Иногда я помогала ему с такими отписками.

После того, как мы отстояли перед Генеральным «самодержавие» отдела надёжности, Вилен признал меня своим человеком и в трудные минуты всегда выручал. Я понимала его с полуслова и быстро готовила всё необходимое. Не помню случая, чтобы даже самые сложные документы мы обсуждали дольше десяти минут.

Ходили слухи, будто в сейфе главного инженера всегда стояла бутылка армянского коньяка. Однако за много лет я ни разу не уловила характерного запаха, хотя чутьё у меня — как у овчарки.

Еда у него была простая. Часто он обедал пирожками, но не простыми, а особенными.
В Ташкенте работала знаменитая забегаловка, где перекусывали на ходу за высокими мраморными столиками. Хозяйкой заведения была фактурная красавица-армянка с шоколадным взором, и Вилен частенько туда заглядывал.

Кажется, женщина была в него влюблена. Ну а что поделать: он и правда был хорош — остроумный, статный, широкий в плечах. Было заметно, что и она ему нравится, но дальше взаимных улыбок дело, видимо, не шло.

Вилен уже старел, но старел красиво.

Говорили, однажды в горах он попал в страшную аварию на своей «Волге» и повис над самой пропастью. И всё-таки сумел выбраться, оставшись невредимым.

На планёрках я вечно что-нибудь рисовала — то карандашом, то шариковой ручкой, изображая участников совещания. Вилен обычно сидел вполоборота, и я, как мне казалось, незаметно — набрасывала и его портреты. Это были не шаржи и не карикатуры, а просто быстрые зарисовки. Удачные вырезала ножницами прямо из записей и оставляла на память, неудачные отправляла в макулатуру.

Я как раз заканчивала вырисовывать очередной его спартанский профиль, как вдруг Вилен, даже не оборачиваясь, протянул назад руку и неопределенно пошевелил пальцами:
— Дайте-ка посмотреть.
Застигнутая с поличным, я несмело вложила листок в его ладонь. Вилен поднёс рисунок к глазам, долго и молча разглядывал, а потом тяжело вздохнул:
— М-да… На планёрках у Генерального я, оказывается, выгляжу гораздо умнее, чем есть на самом деле.
— Могу исправить и пририсовать усики, как у Сальвадора Дали, — прошептала я.
— Не надо, — невозмутимо ответил он и аккуратно спрятал листок в карман пиджака. — Оставлю для мемуаров. Только чур, в следующий раз мои портреты в пирожки не заворачивайте…

После этого я окончательно успокоилась: великий Вилен разрешил мне рисовать на планёрках. Правда, официального приказа по ГСКБ я так и не дождалась.


Со сменой Генерального Вилен не показывал виду, что не принимает новый стиль руководства, но я это чувствовала. У него болело сердце, ухудшался слух, однако выдавать свою слабость перед окружающими главный инженер не хотел. Иногда я незаметно записывала для него то, что он мог не расслышать.

Всё реже Вилен ходил за пирожками, чтобы улыбнуться своей «шоколаднице». Многие давние соратники начали покидать ГСКБ, уезжая на постоянное жительство в другие края.

Неожиданно для всех он всё-таки оформил пенсию. Не знаю, что послужило причиной, — возможно, возраст, хотя старость ещё не захватила его в плен. Но что-то надломилось не только в настроении ветеранов ГСКБ, но и во всей отрасли. Вероятно, Вилен просто не захотел участвовать в дальнейшей энтропии нашей выстраданной системы машин для хлопководства.

На его место новый Генеральный пригласил Валерия Петровича Плотникова — человека, успевшего поработать на знаменитом авиационном заводе, а в последнее время успешно руководившего большим районом Ташкента.

Приняли мы новичка не то чтобы враждебно. Нет. Даже если после Вилена нам привели бы идеальнейшего человека на свете, мы всё равно сомневались в его профпригодности.

Вилен был великим. А тут… Эх.

Поначалу Плотникова и всерьёз-то не принимали, относились настороженно: чужак, пришлый, специфики ГСКБ не знает, всё испортит. А красавец он был что надо — высокий, могучий, с густым киношным чубом. Умел разговаривать с людьми и оказался на редкость порядочным человеком и, скорее всего, понимал, куда влип, но не спешил всем лезть в душу или стремиться понравиться.

Вилен больше ни разу не приходил, не курировал текущую деятельность. Мне кажется, его сердце не выдержало бы, увидь он на своём месте бывшего чиновника, завалившего безупречный наследственный стол кипами бумаг.

Плотников не сразу разобрался во всех делах, но спокойно и честно принялся изучать производство, знакомиться с подчинёнными, вникать в детали.

Я тоже поначалу его просто терпела. Когда требовалось согласовать документы, старалась передавать их через секретаршу, чтобы лишний раз не ходить в знакомый кабинет и не печалиться о Вилене.

Постепенно Плотникова перестали недолюбливать. Однако за своего всё ещё не принимали.

У него была своя глубокая боль: потеряв в аварии взрослого сына, он особенно трепетно и тревожно дорожил семьёй.

…

Меж тем приближался пятидесятилетний юбилей Плотникова. Он пригласил всех, с кем работал, и лично готовился к празднику: проверял качество еды, расставлял приборы.

О-о-о! К нашему изумлению, вечеринка оказалась невероятно весёлой. Юбиляр сам был тамадой и не допустил казённого официоза, который так или иначе омрачает большинство подобных мероприятий. Неожиданно выяснилось, что Валерий Петрович прекрасно поёт. Просто профессионально! Оказывается, в армии он был солистом и выступал с большим оркестром. А во время службы в Германии первым исполнил «День Победы» на сцене немецкого ДК — задолго до того, как песня прозвучала по телевизору.

И он пел нам — от души, без рисовки, без малейшей попытки выслужиться или понравиться.

Дора Ароновна так была тронута его искренностью, что они затянули романсы на два голоса.

Мы танцевали, пели, снова ели и снова танцевали. А потом гурьбой забрались в дежурный автобус, который должен был развезти всех по домам. Плотников зашёл в салон и буквально вынес на руках каждого — обратно… И веселье продолжилось далеко за полночь!

Именно в этот шумный майский вечер ГСКБ приняло нового главного инженера за своего. Так он и получил прозвище — Петрович. При этом «р» следовало выговаривать исключительно на американский манер, как в старом фильме «Цирк».

…

На следующее утро мы узнали, что этой ночью Вилен умер …