Все труднее оставаться богом..

Ночь над Арканаром дышала жасмином, пряным вином и откровенным, незамутнённым бесстыдством.

Антон Румата — он же младший научный сотрудник Института Экспериментальной Истории — сидел за дубовым столом в своём замаскированном под феодальный замок кабинете. На нём была строгая, застёгнутая на все пуговицы земная гимнастёрка. На столе горела свеча, а рядом лежала стопка перфокарт и толстый журнал отчётности.

Румата грыз перо и сдерживал стон. Из-за стены, из парка, доносились томительные вздохи, смех, перебор струн и периодический характерный треск шелковых завязок на корсетах. Арканар жил своей обычной, полной творческого и физиологического подъёма жизнью.

— «Отчёт о морально-этической обстановке в секторе 4», — пробормотал Антон, обмакивая перо в чернила. — «Попытка внедрения принципов разумного воздержания и плановой супружеской верности снова потерпела крах. Население реагирует на слово "моногамия" как на название нового сорта десертного вина…»

В дверь даже не постучали. Она просто распахнулась, и в кабинет, слегка покачиваясь и сияя расстёгнутым камзолом, вошёл дон Гуг, он же сотрудник НИИЭИ Пашка. В одной руке Пашка держал кувшин, в другой — пышный венок из мирта.

— Антон! — трагически шепнул Пашка, падая в кресло. — Я погиб. Меня раскусили.
— Тебя раскрыла местная контрразведка? — вскинулся Румата.
— Хуже! Меня раскрыла гильдия ткачих! Они заявили, что у человека с таким суровым лицом и застёгнутым воротником не может быть здоровой ауры. Меня заставили пить ликёр и три часа доказывали, что платоновская любовь — это изобретение унылых северных гномов, у которых просто замёрзли коза и коленки!
— Пашка, ты держишься? — строго спросил Антон, поправляя воротник. — Помни Кодекс! Гуманист будущего сублимирует страсти в слагаемые прогресса!
— Я сублимировал как мог! — взвился Пашка. — Но когда старшая ткачиха сказала, что мой взгляд напоминает ей утренний рассвет над рекой Грач, я едва не сдал позиции. Антон, они же тут абсолютно счастливы! Они строят водопровод, пишут сонеты и… занимаются этим прямо на строительных лесах водопровода!

В этот момент за окном раздался звонкий женский смех, шуршание травы и мужской баритон, декламирующий: «О, грация твоих бедер сравнима лишь с идеальной окружностью гончарного круга!»

Антон поморщился, встал и захлопнул ставни.
— Это не повод сдаваться. Мы должны привить им понятие о личных границах. О контракте! О глубоком духовном погружении перед физическим контактом!

Дверь снова распахнулась. На пороге стояла Кира.

Её золотистые волосы были слегка растрёпаны, щеки горели румянцем, а платье из легчайшего арканарского шелка удерживалось на плече лишь благодаря чуду и законам поверхностного натяжения. Она была пленительна, как сама весна, и пахла спелыми персиками.

— Антон! — всплеснула она руками, взлетая по ступеням и падая ему на грудь. — Ах, дон Антон, ты всё сидишь над своими странными бумагами! Ты совсем не бережёшь себя!

Румата замёрз, выпрямившись по стойке «смирно». Его земная, нецелованная душа ушла в пятки.
— Кира… Приветствую. Я… я работаю над докладом о рациональном распределении досуга.
— Какой ты милый и непонятный, — прошептала Кира, обвивая его шею теплыми, ароматизированными розовым маслом руками. — Твоя кожа такая прохладная. Ты так красиво молчишь и так трогательно краснеешь до самых ушей…

Антон сглотнул, осторожно (двумя пальцами) пытаясь вернуть её сползающий рукав на место.
— Кира, мы должны поговорить. О нас. О нашей… моногамной перспективе.
— О чём-чём? — переспросила она, прижимаясь к нему всем своим гибким, горячим телом. — Ах, неважно. Антон, ты знаешь, кого я встретила у фонтана?
Румата напрягся:
— Кого?
— Дона Тамэо! Он написал удивительное стихотворение о ночных мотыльках! Это было так поэтично, так порывисто! Он просто посмотрел на меня, вздохнул — и мы прямо там, на мраморной скамье, под сенью олеандров, отдали дань этой божественной поэзии!

Румата побледнел. Пашка в углу сочувственно прикрыл глаза кувшином.
— На скамье?.. — переспросил Антон, и голосе его зазвенели стальные нотки земного пуританизма. — С Тамэо? Прямо под олеандрами?!
— Ну да, — искренне удивилась Кира, глядя на него огромными чистыми глазами. — А как иначе? Нельзя же обидеть поэта отказом, когда его посетила Муза! Это же непредупредительно! К тому же вечер был такой тёплый… Но я думала о тебе, Антон! Честно! Я шептала твоё имя, пока дон Тамэо расстёгивал мой корсаж!

— Кира! — Антон в схватился за голову. — Это же… это же эмоциональная незрелость! Это хаос! Любовь — это когда только один мужчина и одна женщина! На всю жизнь! Ну или хотя бы по договору с печатью и согласием профкома!

Кира жалостливо погладила его по щеке:
— Бедный мой дон Антон. Какой жестокий и холодный мир вы там, за морями, построили. Как же вы греетесь долгими зимними ночами?
— Мы греемся идеями! — гордо заявил Румата.

В этот момент со стороны балкона раздался шум, и в комнату через перила перелез дон Соно, местный главный судья Арканара. На судье из одежды были только судейская цепь, брыжи и шелковые панталоны, удерживаемые на одном честном слове.

— О, да тут собрание! — обрадовался судья, вытирая пот со лба. — Дон Антон, дорогой! Не помешаю? Я тут спасался от госпожи Оканы, она проявляет страсть такой силы, что у меня чуть не произошёл разрыв судейской цепи прямо на газоне!

— Дон Соно! — строго выпрямился Румата. — Вы — представитель закона! Вы должны блюсти мораль!
— Я и блюду! — обиделся судья, пригубив из Пашкиного кувшина. — Законодательство Арканара гласит: «Отказать просящему в любви — суть преступление против природы и оскорбление красоты». Кстати, дон Антон, ваша гостья… о, прелестная Кира! Какой изгиб шейки, какая нежная линия бедра…

Судья сделал шаг к Кире, его глаза вспыхнули искренним, арканарским обожанием. Кира ответила ему мягкой, завлекающей улыбкой и уже начала грациозно расправлять складки юбки, готовясь устроиться прямо на рабочем столе Руматы.

— Стоп! — заорал Антон, бросаясь между ними и закрывая Киру собой, как дот. — Судья! Это мой рабочий стол! Здесь лежат отчёты для Центра!

— Так разложим её поверх отчётов, дон Антон! — логично предложил дон Соно, расправляя плечи. — Смотрите, как поэтично: суровость ваших земных бумаг и нежность её юного тела! Присоединяйтесь, клянусь честью, втроём мы сложим настоящий гимн этой ночи!

— Я… я земский дворянин! Я девственник по убеждениям! — отчаянно выкрикнул Румата, сжимая кулаки.

Судья и Кира переглянулись. На их лицах отразилась такая глубокая, бесконечная жалость, что Антону стало за себя удушающе стыдно.

— Бедняжка… — прошептала Кира, обнимая его сзади за талию и прижимаясь щекой к его спине. — Он просто не умеет. Дон Соно, мы должны ему помочь. Мы должны научить его радости!

— Несомненно! — вдохновенно поддержал судья, скидывая судейскую цепь на стопку перфокарт. — Пашка, запри двери! Сегодня мы совершим великий акт гуманизма — мы спасем этого юношу от его ужасной, сухопарой философии!

— Ребята, я, пожалуй, пойду… — пискнул Пашка, бочком пробираясь к окну. — У меня… у меня дежурство на орбитальном модуле! Мне надо проверить уровень антиматерии!

— Стоять, Пашка! — гаркнул Румата, пытаясь высвободиться из мягких, но удивительно цепких объятий Киры, которая уже расстёгивала верхнюю пуговицу его гимнастёрки, мурлыкая себе под нос арканарскую любовную балладу. — Это приказ! Используй ментальный глушитель!

— Он не действует на любовь, Антон! — крикнул Пашка из окна, уже перешибая ноги через подоконник. — Наш прибор показывает, что у них тут уровень эндорфинов превышает норму в триста раз! Это не патология, Антон, это и есть их коммунизм! Про дер жись до утра-а-а!..

Пашка исчез в кустах жасмина, откуда тут же раздался женский голос: «Ой, смотрите, ещё один грустный чужеземец упал прямо со неба! Девочки, держите его, он весь дрожит!» — и Пашкин тоскливый крик потонул в дружном, торжествующем хохоте арканарских красавиц.

А в кабинете Антон Румата, тяжело дыша, стоял посреди комнаты. С одной стороны его обнимала Кира, умело и нежно ослабляя его ремень, с другой — дон Соно вдохновенно наливал всем вино и декламировал оду о бесконечном единении душ и тел.

— Кира… — прошептал Антон, чувствуя, как его земные принципы, Кодекс и строгие инструкции Института тают под прикосновением её горячих губ к его шее. — Мы же… мы же должны были пойти в библиотеку…

— Завтра, милый, — прошептала Кира, легко сдергивая с него гимнастёрку и увлекая на пушистый ковёр. — Библиотека подождёт. А ночь в Арканаре так коротка…