Запоздалая жалость

«Запоздалая жалость»: когда мёртвые нужны, чтобы кричать от собственного имени

Есть тексты, которые рождаются из боли. Есть — из гнева. Есть — из желания сказать то, что долго молчал. А есть тексты, которые рождаются из потребности быть в центре. Даже после смерти. Особенно после смерти. Потому что там ты — святой. И удобный. И безмолвный. И навеки пустой. И можно кричать. И никто не ответит. И никто не спросит: «А ты сам-то звонил?»

«Запоздалая жалость» — именно такой текст. Он хочет быть гневным. А становится истеричным. Хочет быть правдивым. А становится пошлым. Хочет быть про мёртвых. А становится про него. Про его обиду. Про его желание быть в центре. Даже в гробу. Особенно в гробу. Потому что оттуда виднее.

Первое, что бросается в глаза, — это не стихотворение. Это нотация. «Сырая земля, остывший гранит». «Крокодильи слёзы». «Душевные заплаты». «Мёртвым не всралась такая любовь». Это не образы. Это ярлыки. Он не показывает кладбище. Не показывает людей с цветами. Не показывает того, кто лежит под плитой. Он просто говорит: «вы все лицемеры». И думает, что это поэзия. Это не поэзия. Это обвинительная речь. Произнесённая с высоты. И высота эта — не его.

Кто говорит? Мёртвый? Живой? Тот, кто лежит под плитой? Или тот, кто стоит над ней? Он не определился. И поэтому голос звучит фальшиво. Он говорит «мёртвым не всралась такая любовь». Но откуда он знает? Он что, спрашивал? Он что, был там? Или он просто приписывает мёртвым свои собственные обиды? Скорее второе. Потому что весь текст — это не про мёртвых. Это про него. Про его обиду. На тех, кто не звонил. На тех, кто был занят. На тех, кто «шёл по делам». Он говорит от лица мёртвого, но голос его — голос живого. И обиженного.

«Крокодильи слёзы» и «душевные заплаты» — это уже не поэзия. Это интернет-мемы. «Крокодильи слёзы» — из анекдотов. «Душевные заплаты» — из психологических пабликов. Он берёт готовые выражения. И ставит их рядом. И думает, что это работает. Это не работает. Потому что это — не его слова. Это — общие слова. Они не создают образ. Они его убивают. Потому что ты слышишь не поэта. А человека, который повторяет то, что где-то услышал.

«Мёртвым не всралась такая любовь». Вот это — дно. Не потому что мат. А потому что он не понимает, где можно его использовать. В стихотворении о мёртвых — «не всралась»? Это не «сильное словцо». Это неуважение. К тем, о ком он пишет. К тем, кого он якобы защищает. Он думает, что так он звучит «жёстко» и «правдиво». А на самом деле — он звучит как человек, который не умеет говорить о боли. И поэтому говорит матом. Потому что думает, что мат — это сила. А это — слабость. Настоящая сила — в тишине. В точности. В том, чтобы сказать «не хватает двух минут». А не «не всралась».

Рифмы. «Говорит — гранит». «Розы — слёзы». «Камня — стал я». «Плохо — вздоха». Это уровень поздравительной открытки. Не потому что плохо. А потому что предсказуемо. Каждая рифма — первая, которая приходит в голову. И он её берёт. Не думая. Не ища. Не работая. Просто берёт. И ставит. И думает, что это стихи.

«Удобный покой для душевных заплат». Что это значит? «Удобный покой» — это оксюморон? Или плеоназм? «Душевные заплаты» — это что? Заплаты на душе? Или заплаты для души? Это не образ. Это набор слов. Который звучит «глубоко». Но не значит ничего. Потому что за ним — пустота. Как всегда.

«Этот спектакль для очистки сердец, / В котором живой наступает конец!» Вот здесь — полный провал. «Живой наступает конец» — это что? Живой наступает на конец? Или конец наступает живому? Это не грамматика. Это бессмыслица. Он хотел сказать что-то сильное. Про то, что живые играют в спектакль. Но сказал так, что никто не понял. И он сам не понял. Потому что не думал. Просто поставил слова рядом. И надеялся, что получится.

Аутро. «Не тратьте бензин, разверните цветы. / Отдайте живому глоток теплоты. / Тихо в гробу, не мешайте им спать. / Удобно любить... но пора забывать». «Не тратьте бензин» — это уже не поэзия. Это экономный совет. Как в передаче о том, как сэкономить на похоронах. «Разверните цветы» — это что? Верните обратно в магазин? «Отдайте живому глоток теплоты» — это из рекламы чая. «Тихо в гробу, не мешайте им спать» — колыбельная для мертвецов. «Удобно любить... но пора забывать» — финал, который должен быть сильным. А он — никакой. Потому что не выстрадан. Просто поставлен в конец. Потому что так надо.

Сравни с теми, кто был там. У Твардовского в «Я убит подо Ржевом»: «Я убит подо Ржевом, / В безымянном болоте». Не «мёртвым не всралась такая любовь». А «безымянное болото». И от этого страшнее. Потому что тихо. И правда. У Гудзенко в «Перед атакой»: «Когда на смерть идут — поют, / а перед этим можно плакать». Не «крокодильи слёзы». А «можно плакать». И это живое. Потому что не обвинение. А разрешение. Себе. И другим.

А у него — «мёртвым не всралась». И «удобный покой». И «спектакль». Это не про мёртвых. Это про него. Про то, что он обижен. На тех, кто не звонил. На тех, кто был занят. На тех, кто «шёл по делам». И он говорит от лица мёртвого. Чтобы иметь право на обиду. Потому что мёртвым можно. Им уже всё равно. Им «не всралась» ничего. И это удобно. Для него. Потому что тогда он может кричать. И никто не скажет: «А ты сам-то звонил?».

«Запоздалая жалость» — это текст, который хочет быть гневным. А становится истеричным. Хочет быть правдивым. А становится пошлым. Хочет быть про мёртвых. А становится про него. Про его обиду. Про его желание быть в центре. Даже после смерти. Особенно после смерти. Потому что там он — святой. И удобный. И безмолвный. И навеки пустой. И это не поэзия. Это попытка. Неудачная. Как всё, что он делает. Потому что он не думает. Он собирает. И на этот раз — из «крокодильих слёз», «душевных заплат» и «не всралась». И думает, что это сильно. А это просто громко. И пусто. Как всегда.

Филипп Павлович Киров   23.10.2026 03:15   •   Заявить о нарушении